Витя в рассказе «Фотография, на которой меня нет» (В.П. Астафьев)
На первый взгляд, Виктор Астафьев написал о мальчике, пропустившем школьную фотосъемку. Но «Фотография, на которой меня нет» — это текст о том, как отсутствие становится формой присутствия. Витя, герой-рассказчик, не попал на снимок из-за болезни, спровоцированной собственной же отчаянной выходкой. Но именно он — тот, кто через десятилетия оживит для нас каждого человека на той пожелтевшей карточке, кто вспомнит имена, кто восстановит историю разоренного дома и учительского подвига. Его голос оказывается единственным подлинным свидетельством. Три предложенных сочинения — это три попытки всмотреться в этого мальчика, который смотрит на фотографию, где его нет. Приятного просвещения!
Сочинение 1
В рассказе «Фотография, на которой меня нет» всё началось не с болезни главного героя. Герои пострадали от детской, но абсолютно серьезной ярости: «Мы полезли в драку, чтоб боем доказать, что мы — люди пропащие». Витя и Санька узнают, что на школьной фотографии плохих учеников посадят сзади, «где и не разберешь, кто заснят? Ты или не ты?». И это известие бьёт их не как педагогическая мера — как приговор к небытию. Быть неразличимым равносильно исчезновению.
И тогда они выбирают жест, который перекрывает любой школьный регламент. Они идут на увал и катаются с такого обрыва, «с какого ни один разумный человек никогда не катался». Астафьев подбирает слова без скидок на возраст:
«ухарски гикая, ругаясь, мчались мы не просто так, в погибель мчались».
Взрослое слово «погибель» здесь не метафора. Мальчишки действительно играют со смертью: разбивают санки, сносят коленки, набирают полные катанки снега. Зачем? Чтобы доказать себе и миру: вы нас не разглядите на заднем ряду? Так мы сделаем так, что о нас заговорят по-другому. Мы — те, кто рискнул там, куда разумный не сунется.
Но расплата оказывается буквальной:
«ночью наступила расплата за отчаянный разгул — у меня заболели ноги».
Витя, сам того не планируя, меняет один сценарий исчезновения на другой. На фотографии его нет не потому, что он плохой ученик в заднем ряду, — его нет потому, что он в горячке лежит на печи. Жест протеста оборачивается настоящей утратой. И всё же именно эта глупая, мальчишеская, опасная выходка и становится тем зерном, из которого вырастет будущий писатель — человек, который отказывается быть неразличимым.
Сочинение 2
На мой взгляд, самый страшный момент в рассказе — не катание с обрыва, не ночная боль, даже не история раскулачивания с колуном Кирилы. Самый страшный момент наступает тогда, когда учитель приносит фотографию. Витя смотрит:
«вот Васька Юшков, вот Витька Касьянов… В гуще ребят, в самой середке — учитель и учительница».
Он перебирает лица, как семечки, и доходит до главного:
«Санька из-за меня на фотографию не попал».
И себя не видит.
Астафьев дает короткую, ледяную реплику:
«Что мне толковать? Зачем толковать? На этой фотографии меня нет. И не будет!».
Три восклицательных знака — не крик, а отчет о пропаже. Ребенок вдруг понимает: есть вещи, которые не исправить ни бабушкиными лекарствами, ни обещаниями городского фотографа Волкова. Время ушло. Кадр сделан. Мир без тебя существует и зафиксирован навсегда.
И тогда происходит то, что называется взрослением. Витя не плачет при учителе, не устраивает истерики. Он
«отвернулся, моргая на русскую печку, высунувшую толстый беленый зад в середнюю, губы мои дрожат».
Дрожащие губы — это уже контроль. Это первый опыт удерживания боли внутри, опыт достоинства. А следом приходит другое: Санька, который мог бы пойти фотографироваться, отказывается — «раз так, я тоже не пойду». И Витя вдруг понимает, что его отсутствие на снимке имеет последствия не только для него. Дружба оказывается дороже карточки. Но плата за эту дружбу — пустота в кадре, которую уже ничем не заполнить. В одиннадцать лет это понимаешь всем телом, от дрожащих губ до больных ног.
Сочинение 3
Неделя на печи — каторга для деревенского мальчишки, который привык носиться по улице.
Витя «от безделья принимался плевать на стекла».
Но именно эта вынужденная неподвижность превращает его в наблюдателя. Он изучает бабушкины окна — не просто рамы, а целую систему мироустройства:
«Мох сырость засасывает. Уголек обмерзнуть стеклам не дает, а рябина от угару».
Оказывается, в каждой детали народного быта скрыт точный, вековой расчет.
Дальше — больше. Витя вглядывается в окна соседей: у дяди Левонтия «промеж рам ничего не лежит», у тетки Авдотьи — бумажные цветочки с икон и одноногая кукла. По окну, как по лицу, можно прочитать историю семьи. Мальчик, который еще вчера был готов драться из-за места на фотографии, сегодня различает «легкомыслие и доброту» Авдотьи сквозь замерзшие стекла. Болезнь замедляет время настолько, что он успевает заметить, как из луковицы в чугунке пробивается цветок — «живунчик». И поймать тот миг, который никогда не удавалось поймать: таинство расцветания, которое происходит «ночью или на рассвете, скрыто от людского урочливого глаза».
Это и есть главный урок, который не преподают в школе. Чтобы увидеть жизнь по-настоящему, иногда нужно выпасть из нее — перестать бежать, драться, кататься с обрыва. Витя учится смотреть. И спустя годы, когда он всматривается в пожелтевшую фотографию, где его нет, это умение смотреть и запоминать окажется единственным, что возвращает утраченное.
Даже тех, кого «уплавили в город, и никто, никогда, ничего о них больше не слышал».
