Усадьба Собакевича в поэме «Мертвые души» (Н.В. Гоголь)
(418 слов) После эфемерных мечтаний о таинственной блондинке, после той «блистающей радости», что промчалась видением, бричка Чичикова выезжает к деревне Собакевича. И здесь Гоголь обрушивает на читателя прозу, от которой некуда деться: перед нами мир, сработанный на совесть и навечно.
Деревня Собакевича — не дом, а философия, воплощенная в бревнах. Два леса — «березовый и сосновый, как два крыла», — но какая тут поэзия? Крылья эти держат дом «с мезонином, красной крышей и темно-серыми или, лучше, дикими стенами». Гоголь бьет без промаха: «дикие» — не случайное слово. Зодчий боролся со вкусом хозяина, но проиграл. Симметрия пала под натиском удобства: «заколотил на одной стороне все отвечающие окна», колонн стало три вместо четырех. И все же это строение вызывает странное уважение.
Посмотрите, как поставлено хозяйство: «крепкая и непомерно толстая деревянная решетка», конюшни из «полновесных и толстых бревен, определенных на вековое стояние». Даже колодец обделан в дуб, «какой идет только на мельницы да на корабли». Это не декорация, не дворянская прихоть. Это бункер, крепость, мир, построенный против мира.
Гоголь подводит нас к главному открытию: вещи здесь говорят. Каждый предмет в доме — «пузатое ореховое бюро на пренелепых четырех ногах, совершенный медведь». Стулья — «самого тяжелого и беспокойного свойства». И автор бросает фразу, от которой мороз по коже: каждый стул, казалось, говорил: «И я тоже Собакевич!» Не человек владеет вещами, а вещи поглотили человека. Он стал их продолжением.
Вспомните портрет хозяина:
«хватила топором раз — вышел нос, хватила в другой — вышли губы».
Топор — главный инструмент натуры, создавшей этот мир. Сам Собакевич — «человек-кулак», как метко заметит Чичиков. «Неладно скроен, да крепко сшит» — эту формулу Гоголь выводит как закон русской жизни. У него нет души в привычном смысле, она
«как у бессмертного Кощея, где-то за горами и закрыта такою толстою скорлупою».
Обед у Собакевича — апофеоз этого мира.
«Когда свинина — всю свинью давай на стол, баранина — всего барана тащи».
Никаких фрикасе, никаких трюфелей — «это все выдумали доктора немцы». Баранья нога, индюк «ростом в теленка», ватрушки «гораздо больше тарелки».
И Чичиков, чувствуя в себе «тяжести на целый пуд больше», делает вывод: «У этого губа не дура».
Что же такое усадьба Собакевича? Это памятник русскому консерватизму в его страшной силе. Здесь нет лицемерия Манилова, нет разгула Ноздрева. Здесь всё честно: мир — это борьба, а человек — кулак.
«Разогни кулаку один или два пальца, выдет еще хуже», — думает Чичиков, и это, пожалуй, самая меткая характеристика.
Собакевичи не исчезли. Они просто сменили вывески. Их дома до сих пор стоят: упористые, без пошатки, с заколоченными окнами. И дрозд в клетке, похожий на хозяина, все так же долбит клювом о дерево. Всё прочно. Всё навечно. Но без смысла и без человечности.
