Портрет Собакевича в поэме «Мертвые души» (Н.В. Гоголь)
(666 слов) В галерее гоголевских персонажей портрет Собакевича стоит особняком. Если лица других помещиков размыты, присыпаны сахарной пудрой (Манилов), разболтаны до бесформенности (Ноздрев) или высушены до состояния чернослива (Плюшкин), то физиономия Михаила Семеновича выписана с пугающей, почти осязаемой отчетливостью. Гоголь совершает анатомическое вскрытие человеческой природы, добираясь до самых костей и обнаруживая под ними пустоту.
Первое, что видит Чичиков, взглянув на Собакевича, — это медведь. Гоголь не боится повторяться: «весьма похожим на средней величины медведя». Но этим дело не кончается. Фрак на нем — «совершенно медвежьего цвета». Походка —
«ступал он и вкривь и вкось и наступал беспрестанно на чужие ноги».
Имя — Михайло Семенович, классическое медвежье имя из русских сказок и басен. Гоголь словно обкладывает своего героя со всех сторон звериными приметами, чтобы читатель не сомневался: перед нами не человек, принявший облик зверя, а зверь, научившийся говорить и ходить на двух ногах.
Но в чем трагикомизм этого сравнения? Медведь в русской традиции — существо двойственное. Он и хозяин леса, и символ неуклюжей, но мощной силы, и одновременно персонаж балаганных представлений, которого водят на цепи и заставляют «показывать, как бабы парятся». Собакевич — именно такой ученый медведь. Он умеет и перевертываться, и делать разные штуки, но только когда чувствует выгоду. В сцене торга, когда Чичиков пытается уйти, Собакевич «с некоторою даже ловкостию» усаживает его в кресла, но это ловкость циркового зверя, а не светского человека.
Но настоящий шок вызывает не медвежье сходство, а то, как Гоголь описывает сам процесс создания этого лица.
«Известно, что есть много на свете таких лиц, над отделкою которых натура недолго мудрила, не употребляла никаких мелких инструментов, как-то: напильников, буравчиков и прочего, но просто рубила со всего плеча».
И далее следует знаменитая формула: «хватила топором раз — вышел нос, хватила в другой — вышли губы, большим сверлом ковырнула глаза и, не обскобливши, пустила на свет, сказавши: „Живет!“»
Натура предстает здесь не как вдохновенный творец, а как плотник, торопливо сколачивающий табуретку. У этого лица нет проработки деталей, нет тонкости, есть только грубая функциональность. Нос, губы, глаза — всё сделано наспех, «не обскобливши».
Собакевич лишен движения души. Гоголь подмечает поразительную деталь:
«держал он его более вниз, чем вверх, шеей не ворочал вовсе и в силу такого неповорота редко глядел на того, с которым говорил, но всегда или на угол печки, или на дверь».
Обратите внимание: персонаж, названный в честь собаки (Собакевич — от «собака»), не может даже повернуть голову. Это не столько физический недостаток, сколько духовная неподвижность. Ему нет дела до собеседника. Он смотрит в угол, потому что в людях для него нет ничего интересного.
И кульминацией этого портрета становится знаменитое размышление Чичикова, которое Гоголь вкладывает в уста своего героя. Глядя на спину Собакевича — «широкую, как у вятских приземистых лошадей», и ноги — «походившие на чугунные тумбы», — Чичиков восклицает про себя:
«Эк наградил-то тебя Бог! Вот уж точно, как говорят, неладно скроен, да крепко сшит!..»
Потом он делает философский вывод:
«Нет, кто уж кулак, тому не разогнуться в ладонь!»
В финале пишет о Собакевиче следующее:
«Казалось, в этом теле совсем не было души, или она у него была, но вовсе не там, где следует, а, как у бессмертного Кощея, где-то за горами и закрыта такою толстою скорлупою, что все, что ни ворочалось на дне ее, не производило решительно никакого потрясения на поверхности».
Вот он, вердикт великого диагноста русской жизни. Тело есть — огромное, грубо сколоченное, прочное. А душа? Где-то далеко, спрятана за горами, за толстой скорлупой. И что там ворочается на дне — неизвестно, да и неважно, потому что до поверхности не доходит ничего.
Портрет Собакевича — это эмблема целого типа русской жизни. Типа, который Гоголь ненавидел и боялся больше всего. Человек-кулак, человек-вещь, человек-крепостная стена. У него нет рефлексии Достоевского, нет тоски Чехова, нет огня Лермонтова. У него есть только тяжелая плоть, медвежья сила и непробиваемая тупость. И когда в конце сцены Гоголь заставляет Чичикова произнести свою горькую филиппику «Эх, если бы все кулаки!», мы понимаем, что речь идет о национальной трагедии. Русский человек, одаренный природой недюжинной силой, оказывается заперт в этой силе, как в тюрьме. Топор натуры вырубил его наспех, пустил в мир — и этот мир превратил его в кулак. А кулак, как известно, разгибается только для того, чтобы ударить.
