Почему герой рассказа «Чудик» — чудик?
(443 слова) Давайте сразу договоримся: слово «чудик» — это не диагноз. Это приговор, который выносят нормальные люди. Приговор без права обжалования. И выносится он за одно простое преступление: человек не вписывается. Не вписывается в очередь, в разговор, в представления о том, как надо себя вести взрослому мужчине тридцати девяти лет.
Василий Егорыч Князев — киномеханик, любитель сыщиков и собак, бывший мечтатель о карьере шпиона — совершает на протяжении одного отпуска серию преступлений против нормы. Он не умеет острить, но лезет острить. Он находит деньги и вместо того, чтобы молча поднять, устраивает представление. Он теряет свои же деньги и не может их забрать, потому что боится, что о нём плохо подумают. Он рассказывает в поезде историю о пьяном сыне и любящей матери — и получает обвинение во лжи. Он подаёт человеку выпавшую челюсть — и слышит крик о микробах. Он разрисовывает детскую коляску журавликами — и его выгоняют вон. Все дело в том, что другие люди видят: герой ведет себя «не так, как следует».
Первая причина такого мнения общества проявляется в его репликах: Василий Егорыч Князев не умеет вовремя промолчать. Жена зажарила дюралевую блесну — он вместо вздоха выдаёт: «Вкусная? Зубки-то целые?» Он не умеет острить, но ему ужасно хочется быть весёлым. В магазине находит пятьдесят рублей, сочиняет остроту про бумажку — и только потом понимает, что деньги его собственные. Забрать не может: стыдно, подумают, что присвоить хочет. «Да почему же я такой есть-то?» — шепчет он.
Вторая причина: он верит, что люди хорошие. Рассказывает в поезде историю о пьяном сыне и матери, которая кричит: «Руки-то не обожги, сынок!» — а в ответ слышит: «Сами придумали?» Интеллигентный товарищ не верит. Слишком правдиво, слишком страшно. Не для приличного разговора.
Третья: он не понимает иерархии. Разговаривает с «ответственными» как с равными. Пишет жене телеграмму стихами: «Ветка сирени упала на грудь». Телеграфистка требует переписать по форме. Для него жена — «милая Груша», а не адресат.
Четвёртая: ему невыносимо больно, когда его ненавидят. Сноха выгоняет — он не скандалит, идёт в сарай и сидит там до темна.
«Казалось: ну, теперь все, зачем же жить?»
Но главное — финал. После всех унижений он выходит из автобуса под дождь, снимает ботинки (жалко новые), бежит босиком по тёплой мокрой земле и поёт «Тополя». Нормальный человек ехал бы с кислой миной и копил злобу. Чудик поёт. Потому что небо очистилось. Потому что солнышко близко. Потому что он жив.
В последнем абзаце Шукшин дарит ему имя: «Звали его — Василий Егорыч Князев». Весь рассказ он был Чудиком — для жены, для снохи, для телеграфистки. А он просто человек, который отказался подстраиваться. Который забыл, что надо ходить в ботинках и не петь на людях. И за это ему вынесли приговор. Вопрос только: кто на самом деле чудик — тот, кто поёт под дождём, или те, кто сидит в сухих ботинках и злится?
