Герои-чудики в рассказах Шукшина

Шукшинские чудики — это совесть, которая не умеет молчать. Это глаза, которые видят то, что нормальные разучились замечать. Это руки, которые делают не потому, что надо, а потому что красиво. Они неудобны. Они раздражают. Они запускают сапогами в телевизоры и срезают кандидатов на крыльце. Но без них мир становится плоским, как та самая казённая бумажка, на которой написано: «ценности не представляет». Три сочинения ниже — о трёх типах шукшинского чудачества. О том, что бывает, когда талант сталкивается с бездарностью. Когда любовь к правде сталкивается с вежливой ложью. Многомудрый Литрекон желает Вам приятного просвещения!

Вариант 1: общая характеристика

Если верить статистике, нормальных людей на свете большинство. Они вовремя платят за квартиру, не теряют пятьдесят рублей в магазинах, не вырезают по ночам из дерева Стеньку Разина и не запускают сапогами в телевизор из принципиального спора о плотницком мастерстве. Нормальные люди — это скучно. Шукшин писал не про них. Его герои — чудики. Не дураки, нет. Дурак — это тот, кто не понимает, что делает. Чудик понимает всё. Он понимает, что сноха будет ругаться за разрисованную коляску. Понимает, что мужики на крыльце ждут от него спектакля. Понимает, что никто не даст денег на ремонт старой церкви. Но всё равно делает по-своему. Потому что не может иначе. Это не глупость — это иная система координат. Как если бы человек вдруг решил, что важнее не «как правильно», а «как по-человечески».

Шукшинских чудиков объединяет одно: они видят мир без защитных очков. Нормальный человек проходит мимо пятидесятирублёвки и не замечает — потому что спешит, потому что думает о своём, потому что так принято. Чудик замечает. И ещё хочет пошутить по этому поводу. И попадает в дурацкое положение. Нормальный снохе коляску не разрисует — а вдруг не поймёт? Чудик разрисовывает. И не понимает, почему красивое может вызвать злость. Нормальный будет доказывать городскому гостю, что тот не держал в руках топора, — но только в уме, про себя. А чудик запустит сапогом в телевизор. И будет прав. И пойдёт в каталажку.

Чудик — это напоминание: человек — не функция. Он может быть странным, нелепым, неудачливым. Он может не вписываться в норму. Но именно в этой невписанности — его подлинность. Шукшин не призывает всех стать чудиками. Он просто говорит: посмотрите на них. Может быть, они видят то, чего не видите вы. Может быть, их «невозможный характер» — это единственное, что ещё не дало миру окончательно превратиться в канцелярию.

И последнее: все шукшинские чудики в финале плачут или поют. Васека плачет над Стенькой Разиным. Чудик поёт «Тополя» под дождём. Дед Тимофей орёт «Удосужил!» и плачет на полу. Семка Рысь молча курит и отворачивается от церкви. Это слёзы — не слабость. Это слёзы от избытка того, что не выходит наружу словами. Когда любви слишком много, а мира, который эту любовь принял бы, — слишком мало. Вот о чём Шукшин. Вот зачем нам чудики.

Сочинение первое. Глеб Капустин: Чудик наоборот

Обычно шукшинский чудик — жертва. Его обижают, над ним смеются, его не понимают. Он уходит в сторону и тихо делает своё дело — вырезает из дерева людей, разрисовывает печи, спорит с дедом о кино. Глеб Капустин — чудик наоборот. Он не жертва, он охотник. И орудует он не ножом по дереву, а вопросом по лбу.

«Люблю по носу щелкнуть — не задирайся выше ватерлинии!» — вот его жизненное кредо. И он щёлкает. Полковникам, которые путают Распутина с поджигателем Москвы. Кандидатам наук, которые не готовы обсуждать «проблему шаманизма в отдельных районах Севера». Глеб — деревенский интеллектуал-самородок, который начитался умных книг и понял главное: звание и ум — не одно и то же. Можно быть кандидатом и не знать, кто велел поджечь Москву. Можно быть филологом и растеряться при вопросе о первичности духа и материи. Глеб это знает. И пользуется знанием как дубиной.

Но есть в этой дубине странная двойственность. С одной стороны, Глеб прав. «Кандидатов сейчас как нерезаных собак», — говорит он, и доля правды в этом есть. Люди, которые привыкли, что их слушают разинув рот, действительно задирают нос выше ватерлинии. И Глеб их осаживает. Мужики ходят на его «спектакли» как на представление: «Прямо как на спектакль ходили». В этом есть что-то и от народного мстителя, и от скомороха. Глеб — деревенский Соловей-разбойник, только свистит он не посреди леса, а на крыльце у бабки Агафьи.

С другой стороны — жестокость. Шукшин прямо говорит: «Глеб жесток, а жестокость никто, никогда, нигде не любил ещё». И это ключевая фраза. Глеб срезает не ради истины. Он срезает ради процесса. Ему нравится видеть растерянность на лице «знатного». Ему нравится, когда кандидат «бил себя кулаком по голове и недоумевал». В этом есть что-то от садиста. Не от мудреца, который «истину режет», а от деревенского задиры, который нашёл наконец способ быть сильнее тех, кто сильнее его по жизни.

Вот парадокс шукшинского чудика: самый агрессивный из них — Глеб — оказывается самым одиноким. Его боятся, его ждут, им восхищаются — но не любят. «Хоть любви, положим, тут не было». Потому что чудачество Глеба — не от любви к людям (как у Васеки, который «всех людей любил»), а от обиды. От обиды, что он, талантливый мужик, работает на пилораме, а какие-то «кандидаты» приезжают на такси и вытаскивают из багажника пять чемоданов. Глеб мстит. И мстит красиво, умно, с цитатами из философии и естествознания. Но месть остаётся местью.

«Срезал» — самый горький рассказ о чудиках. Потому что Глеб не вызывает той умильной жалости, как Чудик или Васека. Он вызывает сложное чувство: вроде бы прав, а вроде бы и гадость сделал. И сам Шукшин не знает, как к нему относиться. Поэтому и мужики в конце «как бы жалеют кандидатов». И мы вместе с ними.

Сочинение второе. Тимофей и Петька: Чудики по наследству

Этот рассказ — самый смешной и самый страшный одновременно. Смешной — потому что дед запускает сапогом в телевизор из-за спора о том, правильно ли актер держит топор. Страшный — потому что за этим сапогом — целая пропасть между живой жизнью и её имитацией. Между тем, кто «полдеревни своими руками построил», и тем, кто «сроду топора в руках не держал, но рассуждает».

Дед Тимофей и внук Петька — идеальный тандем чудиков. Один — старый плотник, глуховатый, прямой, как доска. Второй — тринадцатилетний мальчик, стыдливый и упрямый, который переводит деду в кинотеатре всё, что говорят актёры. Они дружат. Это важно: чудики тянутся друг к другу, потому что нормальные с ними скучают или их боятся.

Их главное занятие — смотреть кино и критиковать. «Хреновина, так не бывает», — безапелляционно заявляет дед после любого фильма. Для него кино — не искусство, а проверка на враньё. Если актёр неправильно держит топор — фильм дерьмо. Если парень с гармошкой лезет к окну любимой и поёт на всю деревню — дурак, потому что «когда любят, то стыдятся». Дед судит о кино по законам своей прожитой жизни. И в этом он абсолютно прав — для себя. Но для городских гостей, которые «улыбаются, когда разговаривают с дедом», он просто выживший из ума старик.

Самая сильная сцена — та, где дед пьяный идёт в горницу с сапогом. Он не может объяснить словами, почему его обидели. Не может доказать, что он знает про плотников больше, чем все эти «финтифлюшки городские» вместе взятые. И он бьёт по телевизору — по этой коробке, где показывают фальшивых плотников, которые не умеют держать топор. «Вот вам!.. И плотникам вашим!» — кричит он. Это бунт живого человека против симулякра. Против того, что искусство заменило жизнь, а актёр — мастера.

Петька плачет в финале не потому, что деда забирают в вытрезвитель. Он плачет от бессилия. Он единственный, кто понимает деда. Он единственный, кто знает, что дед прав. Но он ничего не может сделать. Городская тётя, которая «в Москве знаешь сколько водят в отрезвитель», для него — враг. Потому что она — из мира, где телевизор важнее человека.

Шукшин здесь показывает страшную вещь: чудики вымирают. Дед — из поколения, которое «полдеревни построило». Петька — последний, кто ещё слышит деда. А дальше? Дальше будет мир, где прав тот, кто умеет красиво улыбаться и говорить про «интереснее сам человек». Мир, где телевизор не разбивают, а смотрят. И верят.

Сочинение третье. Семка Рысь: Чудик, который хотел воскресить красоту

Этот рассказ — самый грустный из всех. Потому что здесь чудик не терпит поражение от злого человека или от глупого. Он терпит поражение от системы. От казённой бумажки, на которой эксперты написали: «ценности не представляет».

Семка Рысь — забулдыга, золотые руки, человек, который «осточертел себе всё на свете». Он пьёт, потому что трезвым ему скучно и тоскливо. Но когда он видит талицкую церковь — белую красавицу семнадцатого века, спрятанную под косогором, — он загорается. Он понимает, что мастер, который её строил, хотел, чтобы при восходе солнца она загоралась «светлым огнём вся, от креста до фундамента». Он разгадывает тайну прикладка — зачем мастер убрал прямые углы, чтобы внутри не было «клетки». Он готов работать бесплатно, лишь бы красота не пропала.

И что он получает? Сначала священник отправляет его к митрополиту. Митрополит отправляет к властям. Власти отправляют к специалисту, у которого в папке уже готов ответ из Москвы: «ценности не представляет, так как ничего нового для своего времени автор здесь не выказал». Семка обескуражен. Он не может понять: как можно измерять красоту «новизной»? Как можно говорить, что храм не ценен, потому что он — «точная копия владимирских»? Для него красота — это когда душа радуется. А для чиновника — это пункт в инструкции.

Финальная сцена убийственна. Семка покупает водку (он же не пил пять дней!), пьёт, отдаёт поповские деньги и едет домой. И с тех пор «про талицкую церковь не заикался, никогда не ходил к ней, а если случалось ехать талицкой дорогой, он у косогора поворачивался спиной к церкви, смотрел на речку, на луга за речкой, зло курил и молчал». Люди заметили — и не спрашивают. Потому что понимают: человеку больно.

Семка — чудик, который столкнулся с тем, что его любовь к красоте никому не нужна. Более того — она неправильна с точки зрения науки. Эксперты доказали, что храм — копия. А копии ремонтировать не положено. Семка не может спорить с экспертами. Он может только замолчать и повернуться спиной.

Но Шукшин оставляет лазейку. Он показывает, что Семка был прав в одном: мастер, который строил эту церковь, вложил в неё душу. И Семка эту душу почувствовал. А эксперты — нет. Потому что у экспертов есть инструкция, а у Семки — глаза и сердце. И вопрос: что важнее? Ответ Шукшина очевиден. Но от этого не легче ни Семке, ни нам.