Характеры героев в рассказе «Чудик» (В.М. Шукшин)

Представьте себе человека, который теряет пятьдесят рублей, находит их, радуется, острит по этому поводу — и вдруг понимает, что потерял он свои собственные деньги. И вместо того чтобы тихо забрать их обратно, он уходит, потому что ему стыдно. Стыдно перед людьми, которые могли подумать, что он хочет присвоить чужое. Ему жалко пятьдесят рублей — полмесяца работы. Но ему ещё более жалко своего достоинства. Хотя какое там достоинство, когда жена называет его Чудиком и иногда бьёт шумовкой по голове? Вот это и есть шукшинский герой. Человек, который живёт не по правилам, а по сердцу. И от этого постоянно страдает. Но перестроиться не может. И не хочет. Потому что перестроиться — значит перестать быть собой. В рассказе «Чудик» всего один главный герой. Но характеров — целая галерея. Потому что Чудик — это призма, через которую Шукшин показывает всех остальных: жену, брата, сноху, телеграфистку, интеллигентного соседа в поезде, лысого читателя с челюстью. И каждый из них — это отдельный тип человеческой породы. Одни — «ответственные», другие — «психи» (как выражается сам Чудик), третьи — просто уставшие жить люди. Но все они — живые. До боли живые.

Чудик: Человек, который не умеет врать

Начнём с главного. Василий Егорыч Князев — киномеханик, тридцать девять лет, любит сыщиков и собак, в детстве мечтал быть шпионом. Имеет «круглое мясистое лицо» и «круглые иссиня-белые глаза». Эти круглые глаза — деталь неслучайная. У Чудика круглое восприятие мира: он не видит углов, не замечает подводных камней, не понимает, почему нельзя разрисовать детскую коляску журавликами и петушками. Для него мир — это то, что есть. Без подтекстов. Без «а что подумают люди?».

Самая сильная сцена, раскрывающая характер Чудика, — эпизод с пятидесятирублёвкой. Обратите внимание на последовательность его действий. Сначала — радость: «даже задрожал от радости, глаза загорелись». Он не просто хочет вернуть деньги — он хочет сделать это красиво, остроумно, чтобы все посмеялись и сказали: «Ну и молодец!» Он сочиняет фразу: «У нас, например, такими бумажками не швыряются». И ему кажется, что получилось легко и весело. Потом — ужас осознания: деньги его. Потом — стыд: «Но только он представил, как он огорошит всех этим своим заявлением, как подумают многие…» И он не идёт. Не может пересилить себя.

«Да почему же я такой есть-то?» — горько спрашивает он себя. Вопрос, который не имеет ответа. Потому что «такой» — это значит: не умеющий врать, не умеющий хитрить, не умеющий вовремя промолчать. Чудик не глуп. Он понимает, что можно было бы подойти и сказать прямо. Но он представляет, как на него посмотрят — и его буквально парализует. Это не трусость. Это неспособность вынести чужое подозрение. Чудику больно, когда его ненавидят. Но ему не менее больно, когда о нём думают плохо. Даже если это плохое — неправда.

И ещё одна важная черта: Чудик не держит зла. Жена бьёт его шумовкой — он едет к брату. Сноха выгоняет — он разрисовывает ей коляску. «Я думал, ей поглянется», — говорит он брату. Он искренне хотел сделать приятное. И не понимает, почему красивое может вызвать злость. Это детскость? Возможно. Но детскость, которая делает его человеком.

Сноха Софья Ивановна: Женщина, которая забыла, откуда она

Теперь о главном антагонисте. Софья Ивановна — буфетчица в управлении, «шишка на ровном месте». Она из деревни, но ненавидит всё деревенское. Муж Дмитрий говорит о ней: «Помешалась на своих ответственных». Она требует, чтобы муж был «руководителем», а не просто человеком. Детей замучила: одного — пианинами, другую — фигурным катанием. И при этом — сама из деревни.

Парадокс Софьи Ивановны в том, что она — оборотная сторона чудачества. Чудик не умеет притворяться. Софья Ивановна умеет только притворяться. Она играет роль городской образованной женщины, руководительницы, «ответственного работника». И в этой роли ей нет места для простых человеческих чувств: для радости от встречи с мужниным братом, для благодарности за разрисованную коляску, для жалости к старику, который «полдеревни построил». Она кричит: «Чтоб завтра же этого дурака не было здесь!» — и не замечает, что дурак — это единственный, кто искренне хотел сделать ей приятное.

Шукшин не делает из неё монстра. Она просто несчастная женщина, у которой «сердце кровью обливается», когда дети занимаются тем, чем не хотят. Но она не может сказать иначе, потому что «сразу ругань». Она застряла между двумя мирами — деревенским, который презирает, и городским, в который не вписалась до конца. И её злость — это злость человека, который потерял себя. Поэтому она так ненавидит Чудика: он напоминает ей то, от чего она бежит.

Брат Дмитрий: Мужчина между молотом и наковальней

Дмитрий — самый трагический персонаж рассказа. Он любит брата. Он вспоминает, как в детстве «зацеловывал» его, пока тот не синел. Он плачет на крыльце и колотит кулаком по колену:

«Вот она, моя жизнь! Видел? Сколько злости в человеке!.. Сколько злости!»

Но он ничего не может сделать. Потому что он — слабый. Не злой, нет. Просто слабый.

Он повторяет жене:

«Да ну, что тут!.. Да ладно… Сонь… Ладно уж…»

Он пытается сгладить, уговорить, но не защитить. Когда Чудик уезжает, Дмитрий «вздохнул… И ничего не сказал». Это вздох человека, который сдался. Который выбрал не брата, а жену. Не правду, а покой. И это, пожалуй, страшнее, чем злость Софьи Ивановны. Потому что Дмитрий понимает, что происходит. Понимает — и молчит.

Интеллигентный товарищ и лысый читатель: Две стороны одной медали

Второстепенные персонажи в «Чудике» — это маленькие шедевры шукшинской наблюдательности. Возьмём «интеллигентного товарища» в поезде. Чудик рассказывает ему историю о пьяном мужике, который гнался за матерью с головешкой, а мать кричала: «Руки-то не обожги, сынок!» Это история о чудовищной низости сына и чудовищной любви матери. Чудик рассказывает её не для того, чтобы кого-то развлечь. Он сам потрясён: «Представляете, каким надо быть грубым, бестактным…» А интеллигентный товарищ спрашивает: «Сами придумали?» Он не верит. Потому что его мир — это мир газет и правильных слов. А такая правда — слишком страшная, слишком неправильная. Её проще объявить выдумкой.

Лысый читатель в самолете — другая крайность. Он теряет челюсть при аварийной посадке. Чудик находит её и радостно подаёт. И вместо «спасибо» слышит:

«Почему обязательно надо руками трогать?! Где я её кипятить буду?!»

Этот человек настолько погружён в свои условности (челюсть надо кипятить, микробы, гигиена), что не замечает главного: другой человек только что спас его от позора. И Чудик, вместо того чтобы обидеться, предлагает:

«Поедемте со мной?.. Вы опасаетесь, что я туда микробов занес? У меня их нету…»

Это гениальная по наивности фраза. У него нет микробов. Потому что он — чистый. Не стерильный, а чистый.

Жена: Та, кто дала прозвище

О жене Чудика мы знаем мало. Она бьёт его шумовкой. Она называет его Чудиком — иногда ласково. Она «разъясняет ему его ничтожество». Но она же снимает с книжки ещё пятьдесят рублей, когда он теряет деньги. Она остаётся с ним. Это важно. Чудик — не блаженный, которого все обижают. Его любят. По-своему, по-бабьи, с шумовкой и криками, но любят. Иначе зачем бы он писал ей телеграммы:

«Ветка сирени упала на грудь, милая Груша меня не забудь»?

Телеграфистка эту телеграмму забраковала — неприлично, не по форме. А для Чудика это нормально. Потому что он любит. И не стесняется этого.

Заключение: Почему «Чудик» — это не про чудика

Рассказ называется «Чудик». Но заканчивается так: «Звали его — Василий Егорыч Князев». Это авторский удар. Весь рассказ мы смотрели на героя со стороны — глазами жены, снохи, телеграфистки, интеллигентного товарища. Для них он Чудик. Странный, нелепый, вечно влипающий в истории. А в финале Шукшин берёт и называет его по имени-отчеству. И мы вдруг понимаем: никакой он не Чудик. Он — нормальный. А ненормальные — это те, кто не может принять простой искренности. Те, кто требует переписывать телеграммы по форме. Те, кто кричит «не орать!» на человека, который поёт «Тополя». Те, кто считает, что коляска с журавликами — это «народное творчество», которого не понимают.

Чудик возвращается домой под дождём. Он снял ботинки — жалко новые. Бежит босиком по тёплой мокрой земле, подпрыгивает, поёт. «С одного края небо уже очистилось, голубело, и близко где-то было солнышко». Это финал-просветление. Его обидели, выгнали, не поняли. Но он поёт. Потому что он живой. А живые поют под дождём. Даже если их зовут Чудиками.