Фабула в рассказе «Фотография, на которой меня нет» (В.П. Астафьев)
(527 слов) Виктор Астафьев написал рассказ под названием «Фотография, на которой меня нет» для детей, но затронул в нем взрослые проблемы и коснулся таких событий, которые в советской литературе обходились стороной: социальные последствия раскулачивания, нищета деревни, жизнь, полная лишений и невежества. Но писателю удалось честно и непредвзято описать все то, что волновало общество, и при этом обойти бдительных цензоров.
Событийная канва проста до примитива: в деревню приезжает фотограф, герой заболевает и не может сняться, друг из солидарности тоже отказывается от съемки. Всё. Фотография есть, а их на ней нет. Казалось бы, анекдотический случай, достойный разве что устного пересказа за чаем. Но Астафьев разворачивает этот микроэпизод в многослойное полотно, где отсутствие работает мощнее любого присутствия.
Фабула здесь — это игра с пустотой. Обычно в центре повествования стоит событие. У Астафьева событие вынесено за скобки. Сама съемка происходит где-то там, вне избы, где мальчик мечется на печи с больными ногами. Мы никогда не увидим, как фотограф устанавливает аппарат, как дети чинно рассаживаются, как учитель поправляет воротничок. Всё это происходит за кадром. И в этом парадоксальная мощь астафьевской прозы. Чем меньше герой участвует в действии, тем плотнее становится повествование. Пока одноклассники замирают перед объективом, главный герой проживает маленькую жизнь: боль, бабушкины натирания нашатырем, ночной топор бани, отчаяние, попытку встать и падение. Десять страниц предшествуют этому «непопаданию». И только под самый финал учитель приносит готовый снимок — как приговор, как документ, на котором героя нет.
Но Астафьев не был бы Астафьевым, если бы оставил эту историю в рамках «жалко мальчика». Отсутствие на фотографии становится поводом для разговора о куда более весомых вещах. О разоренных домах — буквально и метафорически. О том самом доме прадеда, который потом разобрали на дрова. О коллективизации, которая прошла по деревне катком. О немом Кириле, разнесшем голову уполномоченному колуном. Всё это — тоже своего рода отсутствие. Людей нет в их домах. Семей нет в их истории. Памяти нет в официальных бумагах.
И деревенская фотография — это единственная уцелевшая летопись. Она фиксирует то, что государству фиксировать неинтересно. Криво сшитые телогрейки, сбитые в кучу ребятишки, самодельное полотнище с корявой надписью. Астафьев говорит об этом без надрыва, но с такой точностью, что каждый предмет становится уликой. Пусть напыщенный солдат у тумбочки, пусть тетка в шляпе-гнезде — не смейтесь, предупреждает автор. Это наша история. Другой нет.
И в этом контексте эпизод с фотографом перестает быть частной неудачей. Это модель того, как мы живем: постоянно оказываясь не в кадре, постоянно оставаясь за пределами официальной версии. Но есть те, кто помнит. Санька, скинувший новую телогрейку и сказавший «Раз так, я тоже не пойду». Бабушка, выкупавшая у Болтухиных отнятые вещи. Учитель, который ничего не знал о змеях, но бросился защищать детей. Они создают ту самую настенную летопись, где важны не парадные портреты, а лица.
Астафьев строит фабулу как бесконечное приближение к событию, которое так и не происходит. И именно в этом зазоре между ожиданием и результатом, между болезнью и выздоровлением, между желанием быть и фактом отсутствия и рождается настоящая литература. Та, что не боится пустоты, ведь заполняет её смыслом.
Фотография, на которой героя нет, в итоге оказывается его главной фотографией. Потому что она — про то, что не снимает объектив. Про боль, про дружбу, про утраченные дома, про учителя с оттопыренными ушами, про бабушкины цветы на окне. Про жизнь, которая всегда шире кадра.
