Бабушка в рассказе «Фотография, на которой меня нет» (В.П. Астафьев)
(404 слова) В рассказе Виктора Астафьева «Фотография, на которой меня нет» бабушка Катерина Петровна — фигура, без которой рассыпалась бы половина смыслов. Она не умильная старушка с пирожками. Она — живая, ворчливая, заламывающая руки, готовая и настегать прутом, и всю ночь просидеть у постели больного внука.
Её любовь — не ангельское терпение, а сибирская закалка. Когда мальчишка после катания с обрыва застудил ноги и «завыл сначала по-щенячьи», бабушка просыпается с криком:
«Я ли тебе, язвило бы тебя в душу и в печенки, не говорила: «Не студися, не студися!»» А затем «перво-наперво дала затрещину».
И только после этого принялась натирать ноги нашатырным спиртом, «одной рукой натирала, а другой мне поддавала да поддавала». Жестоко? Но иначе в деревне тридцатых годов не выжить. Бабушкина строгость — это школа выживания.
При этом она умеет быть удивительно нежной. Та же рука, которая только что отвесила затрещину, вытирает слёзы с лица внука «шипучей от спирта ладонью» и шепчет:
«Спи, пташка малая, Господь с тобой и анделы во изголовье».
Контраст убийственный: от ругани до молитвы — один шаг. Потому что любовь у неё не сахарная, а настоящая, прямая, без фальши.
Бабушка — хранительница народных примет и домашней магии. Она заговаривает пупок учительскому младенцу, кладёт меж рам «мох вперемежку с брусничником» и рябину от угара. Позже рассказчик с уважением заметит:
«Народные приметы не знают границ и расстояний».
Катерина Петровна — не просто хозяйка, а целительница, которая знает, когда баню топить, когда ложку «противной водки, настоянной на борце» дать.
При этом она и политик тонкий. Когда учитель недоумевает, кто свалил воз дров у порога, бабушка невинно отвечает:
«А чего дознаваться-то? Нечего и дознаваться. Топите — и все дела».
Сама, конечно, знает, кто помог учителю. И всё село знает. Но молчат — потому что так принято у этих суровых людей, которые не выпячивают добро.
Астафьев не боится показать бабушку другой: когда внук рвётся в школу на больных ногах, она швыряет в него одеждой:
«На! Отваливай! Коли свалишься с ходуль своих, домой не являйся!»
А через минуту она уже «ахает, убирает со стола богатую снедь» и хвастается всем, что учитель «пил чай, разговаривал с нею про разное». Гордая, взрывная, противоречивая, как сама жизнь.
Бабушка остаётся главным человеком в доме. Учит не грамоте, учит жить. И когда через годы автор пишет эти строки, бабушкин голос всё ещё звучит в каждом «язвило бы тебя» и каждой молитве «пташке малой». Это и есть настоящая, невыдуманная любовь — та, что держится на затрещинах и нашатырном спирте. И на ней, между прочим, до сих пор деревня стоит.
