Русский постмодернизм в литературе

Дорогой читатель, если ты всё ещё веришь, что литература должна «учить, воспитывать и отражать действительность», срочно закрой эту статью. Посмотри в окно. Твоя действительность давно развалилась на пиксели, как подтаявший снег под колесами электрички Москва — Петушки. Мы вступили в эпоху, где Пушкин — это не «наше всё», а «тонкие эротические ножки» в кривом зеркале Синявского, а единственная норма — это та самая субстанция, которую герои Сорокина методично поедают в первом субботнике. Добро пожаловать в русский постмодернизм, или, как Многомудрый Литрекон его называет, «вечеринка в библиотеке после конца истории». Никакой новизны здесь давно нет. Эффект шока сменился эффектом узнавания. Но как явление, выросшее из трупов советских идеологем и переваренных западных теорий, наш постмодернизм всё ещё прекрасен своей героической шизофренией. Это мир, где автор умер, но его тело продолжает судорожно дергать ножкой, выписывая каламбуры. Пристегните ремни, мы едем в ад культурных кодов, и с нами Веничка Ерофеев в качестве проводника. Тормозить будем только для возлияний и рефлексии. Приятного просвещения!

Определение

Что же это за зверь такой — постмодернизм? И.П. Ильин называет его «динамически подвижным комплексом представлений», и это самое точное определение, потому что оно не значит вообще ничего и значит всё одновременно. Проще говоря, это специфический менталитет самоубийцы, который намыливает веревку дорогим шампунем. Это ощущение, что мир — огромный черновик, где все слова уже кем-то написаны, а ты лишь занимаешься компиляцией, сидя на развалинах метанарративов.

Ключевая установка постмодернизма — ориентация культуры не на действительность, а на саму культуру. Реальность отменяется за ненадобностью. Важно не то, что случилось в Одессе в начале XX века, а то, как об этом написал Бабель, и как об этом не написал Довлатов. Истинное имя героя табуируется и заменяется псевдонимом (Саша Соколов), маской двойника (Мемозов у Аксенова), либо просто счастливо забывается в алкогольном угаре. Это литература вторичной перегонки, которая из самогона советского мифа делает изысканный коктейль с ядовитой оливкой.

Если модернизм кричал: «Новое!», то постмодернизм лениво пожимает плечами: «Сойдёт. И так сойдёт». Действует «принцип айсберга»: мы видим лишь верхушку текста, а основная его громада уходит в мутные воды истории и культуры. И именно там, в этой толще, обитает наш главный враг и друг — интертекст.

История: От эротических ножек до распада атома

Русский постмодернизм родился не в стерильной лаборатории, а в душной камере Дубровлага. Именно там Андрей Синявский (Абрам Терц) своими «Прогулками с Пушкиным» произвел первый теракт против литературной иерархии. Сравнить солнце русской поэзии с Хлестаковым и «вурдалаком», процитировать лагерного сидельца вместо академика — это был жест не просто свободы, а хулиганской деконструкции. Эссе стало фантастическим манифестом релятивизма: с этого момента высокий штиль полетел в тартарары, а памятники перестали быть неприкосновенными.

Хронология здесь, конечно, пьяная, как герой поэмы «Москва — Петушки». Принято считать, что мост из Серебряного века перекинул Георгий Иванов, особенно в своей поэме «Распад атома» — этакой репетиции апокалипсиса под аккомпанимент нестерпимой скуки. Затем эстафету подхватили обэриуты во главе с Введенским и Хармсом. Их «звезда бессмыслицы» горела так ярко, что засветила оптику всего XX века. Их тексты — это деконструкция авангарда, или, как тонко подмечено критиками, «обратная интерпретация», когда язык идет вразнос, а жест заменяет смысл.

Ну а дальше пошло-поехало: Венедикт Ерофеев превратил электричку в метафизический локомотив, а Набоков начал свои игры в прятки с читателем, приучая нас, что реальность — это лишь расплывчатый мираж в глазах педофила Гумберта или сумасшедшего Германа. К 70-м почва была готова для тотальной иронии.

Основные черты

Прежде чем перейти к родным осинам, разберем инструментарий. Что должно быть в аптечке уважающего себя постмодерниста, пишущего на великом и могучем? Русский постмодернизм — это набор отмычек для взлома сейфа с надписью «Реализм». Пользоваться осторожно, возможна передозировка цитатами.

1. Интертекстуальность как способ дышать. Твой текст не должен притворяться девственным. Он обязан быть публичным домом, где Библия совокупляется с передовицей «Правды», а классический стих — с блатным куплетом.

2. Смерть Автора (и его затянувшиеся поминки). Автор — не творец, а скриптор. Он не вдумывает смысл, он монтирует кубики. Отсюда бесконечные маски, псевдонимы и двойники.

3. Пастиш и двойное кодирование. Это пародия, которая забыла, над чем смеется. Она работает как хитрая железяка: профан видит скандал и экскременты, эстет — тонкую игру с архетипами.

4. Нонселекция (или отмена иерархии). Нет больше высокого и низкого. Слеза ребенка и распад говна в пробирке Сорокина уравнены в правах. Ностальгический шлягер Кибирова так же важен, как античный миф.

5. Психоделия и нелинейное время. Время закольцовано, как маршрут Венички. Оно течет вспять, стоит на месте или взрывается фейерверком в сознании безумца. Сюжет заменен дрейфом языковых потоков.

Тенденции в России: Национальные особенности игры в бисер

Западный постмодернизм вырос из пресыщенности. Наш — из жуткого похмелья после великой утопии. В этом вся соль. Если у них пустота — это изысканный симулякр, то у нас пустота — это вчерашний страх и завтрашний абсурд.

Главный строительный материал для русских постмодернистов — это труп советской идеологии. Штампы соцреализма оказались идеальным «пустым означающим». Владимир Сорокин не просто взрывает канон в «Первом субботнике» — он препарирует труп, демонстрируя, что внутри бронзового колосса на глиняных ногах нет ничего, кроме физиологии. Его бинарные литературные бомбочки работают по принципу «рай советского дискурса — ад насилия». Это терапия: мы смеемся над тем, что нас пугало, вытесняя страх через карнавал садизма.

Вторая специфическая черта — это невероятная, запредельная латентная сентиментальность. Русский постмодернизм суров, циничен, но, как пьяница-интеллигент, в любой момент готов пустить слезу над разбитой рюмкой. Тимур Кибиров в поэме «Сквозь прощальные слёзы» не уничтожает советский миф, а коллекционирует его осколки, ностальгирует по ним, превращая идеологическое клише в теплый ламповый китч. Мария Шумская в «Истории о том, как все закончилось» умудряется сочетать проникновенную поэтичность текста с тюремным арго и политической сатирой. Это постмодернизм, который прощается.

И конечно, особая болезнь — графомания как метод. Это не просто текст, это гипертекст. Дмитрий Галковский в «Бесконечном тупике» возвел паранойю в жанр. Тысяча примечаний к примечаниям, бесконечное увязание в мыслительной жвачке, где философия Розанова оборачивается травмой детства. Или Саша Соколов, чьи герои «обитают в сумеречном пространстве между светом разума и мраком подсознания». Их мир — это чистая лингвистическая фантасмагория, где Петушки становятся Небесным Иерусалимом лишь потому, что туда идет электричка, а Воронеж поедает радужная пена просто потому, что уж Ростов мы точно не сдадим.

Примеры: Иконостас нашего распада

Примеры русского постмодернизма обязательны к прочтению, если вы хотите связать свою жизнь с творчеством.

• Синявский «Прогулки с Пушкиным». Хулиганская Библия постмодерниста. Терц пнул бронзовый монумент, и оказалось, что внутри он полый, зато на ножках — тонкие эротические чулки. Всё, что было святого в литературоведении, было перемолото в фарш для фантастических пирожков. С этого текста начался великий ревизионизм: классика перестала быть мавзолеем и стала парком аттракционов.

• Венедикт Ерофеев «Москва — Петушки». Священное писание алкоголического сюрреализма. Это коктейль, где евангельские страсти мешаются с рецептом коктейля «Слеза комсомолки». Главный герой — не Веничка, а сам язык, который пульсирует, разлагается и совершает богослужение в тамбуре. Поэма доказала, что философский трактат можно написать на замусоленной салфетке, пока твой поезд стоит в тупике.

• Владимир Сорокин «Норма» и «Первый субботник». Сорокин — вивисектор русской словесности. В «Норме» концепт «нормальности» деконструируется через тотальный обряд копрофагии: все едят дерьмо, потому что такова культурная норма. Это метафора, материализованная с пугающей честностью. «Первый субботник» же использует шизофренический монтаж: потоки соцреализма внезапно прорывает гнойниками насилия и абсурда. Это просто бомба, заложенная под фундамент читательских ожиданий.

• Саша Соколов «Школа для дураков». Если Сорокин — анатом, то Соколов — пианист, играющий на нервах. Проза, названная Набоковым «обаятельной», строится как поток сознания ученика спецшколы, страдающего раздвоением личности. В этом мире у времени отказывают тормоза, и оно течет во все стороны сразу. Трагедия обыденности превращается в тончайший бисер языка, где «школа» — это не место учебы, а экзистенциальный тупик.

• Мария Шумская «История о том, как все закончилось». В книге интертекстуальность сочетается с остроумной языковой игрой. Автор мастерски переплетает интернет-юмор, российский новояз из новостей, тюремные загадки, живопись Босха, прозу Рабле и Салтыкова-Щедрина, сатиру на актуальные политические события, оригинальные отсылки на мифы и сказки. При том, что книга дьявольски смешная, читается «как мем», в ней ставятся серьезные философские и общественные проблемы.

• Дмитрий Галковский «Бесконечный тупик». Апофеоз русского самоедства. Роман-грибница, роман-заговор, где сознание героя Одинокова возводит крепость из философии Розанова, чтобы тут же завалить её бытовым мусором детских обид. Это текст, который пожирает сам себя, переваривает русскую историю и выплевывает косточки в виде гениальных, хоть и безумных, афоризмов. Идеальная книга для чтения в вязком, стоячем времени.

• Виктор Пелевин «Смотритель». Наш современник, который довёл технику двойного кодирования до коммерческого блеска. В «Смотрителе» мы видим фирменный коктейль: Павел I не умирает, а становится алхимиком в эзотерическом Идиллиуме. Это дзен-буддизм, завернутый в фантик исторического анекдота. Пелевин элегантно смешивает солипсизм с заговором спецслужб, задавая главный вопрос: «Кто я, Смотритель своего Я или просто глюк в чужой симуляции?»

Постмодернизм в русской литературе неприятен, он часто нечитаем из-за плотности абсурда, но он единственный честно сказал нам, что никакого «светлого будущего» нет, есть только бесконечный тупик, в котором, если хорошо выпить, можно найти свои маленькие, трагические и трогательные Петушки. Ваш Автор умер, да здравствуют его тексты!