Санька в рассказе «Фотография, на которой меня нет» (В.П. Астафьев)
В рассказе Астафьева «Фотография, на которой меня нет» Санька — «друг детства», второй сорванец, разделивший с Витей катание с опасного обрыва. Он — тот, чей голос, поступки и даже уши, торчащие «как у Саньки левонтьевского», складываются в образ, без которого рассказ потерял бы половину своей теплоты и почти всю детскую правду о дружбе. Санька — «жиган», как назовёт его бабушка, «человек пропащий» по школьной классификации, но именно он совершает поступок, который взрослые назовут самопожертвованием, а он сам — обычным «ладно, раз так». Три сочинения — три взгляда на этого мальчишку в коричневой телогрейке, которую он скинул не задумываясь. Приятного просвещения!
Сочинение 1
Санька появляется в рассказе «Фотография, на которой меня нет» в самый драматичный момент. Витя, сражённый болезнью, не может идти на съёмку. Бабушка отмахивается, дед спит, а Санька, присланный учителем, мнётся в дверях. И тут Астафьев даёт одну из самых сильных сцен:
«Вид мой поверг и Саньку в удручение. Он помялся, помялся, потоптался, потоптался и скинул с себя новую коричневую телогрейку, выданную ему дядей Левонтием по случаю фотографирования».
Обратите внимание: телогрейка — новая, выданная по особому случаю. Для деревенского мальчишки это почти праздничный наряд. И Санька отдаёт её? Нет, он просто скидывает — жест, в котором нет торжественности. Он не говорит «держи», не предлагает помощь в лоб. Он молча демонстрирует: я готов остаться.
Увидев, что Витя всё равно не встанет, Санька принимает решение:
«Ладно! — решительно сказал Санька. — Ладно! — еще решительней повторил он. — Раз так, я тоже не пойду! Все!»
И добавляет, уже выходя:
«Не последний день на свете живем!»
Рассказчик подмечает:
«мне почудилось: не столько уж меня, сколько себя убеждал Санька».
Этот самообман — детский, трогательный, мгновенно выдающий внутреннюю борьбу. Санька хочет на фотографию. Но друг дороже. И он не обсуждает это, не требует благодарности. Просто остаётся и уводит разговор в сторону:
«Еще наснимаемся! Поедем в город и на коне, может, и на ахтомобиле заснимемся».
Этот мальчишка с речью, полной деревенских «ништяк» и «ахтомобилей», оказывается взрослее многих взрослых.
Сочинение 2
На кого похож Санька, герой рассказа «Фотография, на которой меня нет». Астафьев даёт поразительную деталь, когда описывает учителя:
«…ничего больше особенного не было, разве что немного печальные и оттого необыкновенно добрые глаза, да уши торчали, как у Саньки левонтьевского».
Санькины уши — не просто физическая черта. Это метка, связывающая нерадивого ученика с идеальным наставником. Учитель и Санька — полюса одного мира: один культурен, вежлив, не видел змей, другой — «жиган», сорванец, «пропащий». Но уши торчат одинаково. Астафьев словно говорит: внешнее сходство — намёк на внутреннее родство. Учитель тоже когда-то был мальчишкой, и Санька, может быть, вырастет человеком, который «бросится вперёд и оборонит своих учеников».
Но есть и другое зеркало: Санька — двойник самого Вити. Вместе они «полезли в драку», вместе «погибелью мчались» с обрыва. В школьной иерархии они оба — задний ряд, неразличимая масса. Однако поступок Саньки показывает: он не просто такой же «плохой». Он способен на выбор, которого от него не ждут. Отказаться от фотографии, от новой телогрейки, от шанса остаться в истории ради друга. И в финале рассказа, когда взрослый Астафьев пишет о «таких нерадивых и непослушных людях, как я и Санька», мы понимаем: эта нерадивость — особая порода честности, которая не лезет в первый ряд, но остаётся в памяти навсегда.
Сочинение 3
Санька — герой, который не умеет жалеть о прошлом. Пока Витя мечется, «перебегая с лица на лицо» на принесённой фотографии, Санька уже строит планы на будущее. «Еще наснимаемся!» — бросает он и тут же придумывает деталь:
«Поедем в город и на коне, может, и на ахтомобиле заснимемся».
Он врёт и сам знает, что врёт: какой там автомобиль в сибирской деревне тридцатых годов? Но в этом вранье — природный оптимизм выживания. Санька принадлежит к тем, кто не застревает в точке «здесь и сейчас», потому что «сейчас» слишком часто было не в его пользу: плохие оценки, задний ряд, драки, розги.
Астафьев подчёркивает:
«И мне почудилось: не столько уж меня, сколько себя убеждал Санька».
То есть этот мальчишка уговаривает сам себя, что всё ещё впереди. И в этом он похож на бабушку, которая сулит «сама отвезу вас в город, и к Волкову, к Волкову». Они оба — бабушка и Санька — творцы утешительных мифов. Но парадокс в том, что именно эта способность «откладывать» и обещать спасает Витю от отчаяния. Когда ты лежишь на печи с больными ногами и знаешь, что тебя нет на единственной школьной фотографии, услышать «не последний день» — почти лекарство.
Санькин «ништяк» — не просто сленг, это маленькое философское оружие против несправедливости. И взрослый Астафьев, перебирая в памяти лица тех, кто «полег в войну», знает: Санька, возможно, не дожил до того дня, когда они вместе поехали бы в город. Но своё «не последний» он сказал вовремя.
