Главные герои рассказа «Чудик» (В. Шукшин)

Герои Шукшина не делятся на положительных и отрицательных. Они делятся на живых и мертвых. Рассказ «Чудик» — это маленькая трагикомедия, где на нескольких страницах умещается целая галерея характеров. Здесь есть Василий Князев, которого все считают странным; его брат Дмитрий, забитый и несчастный; сноха Софья Ивановна, олицетворяющая злобу «ответственного» человека; эпизодические персонажи — телеграфистка, лысый читатель, жена Чудика. Каждый из них — не функция сюжета, а живой человек со своей болью и своей правдой. Шукшин не судит. Он показывает: мир состоит из тех, кто хочет сделать приятное и ломает об это зубы, и тех, кто умеет только требовать и осуждать. Три сочинения ниже — три взгляда на этот конфликт. Первое — о Чудике как о главном герое. Второе — о брате Дмитрии, «тени» главного героя. Третье — о снохе и «маленьких тиранах», которые делают жизнь несчастной для всех вокруг. Многомудрый Литрекон представляет анализ и краткий пересказ рассказа. Приятного просвещения!

Сочинение №1. Василий Князев («Чудик»)

Обычно, когда говорят о Чудике, его жалеют. Не надо его жалеть. Он единственный, кто в финале снимает ботинки и бежит по лужам босиком с песней «Тополя». Остальные так и остаются в своей злобе, в своих ботинках, в своих «правильных» телеграммах.

Что мы знаем о Василии Егоровиче Князеве? Ему тридцать девять. Он киномеханик в селе. Обожает сыщиков и собак. В детстве мечтал быть шпионом. Жена бьет его шумовкой по голове. И с ним «постоянно что-нибудь случалось». Первое впечатление — неудачник. Второе — человек, который отказывается взрослеть в том смысле, который вкладывают в «взрослость» сноха и телеграфистка.

Чудик не умеет врать. Обнаружив, что потерял пятьдесят рублей, он не идет забирать их обратно, потому что боится:

«как подумают многие: «Конечно, раз хозяина не нашлось, он и решил прикарманить»».

Он предпочитает потерять деньги, чем потерять лицо. Это не глупость. Это врожденная порядочность, доведенная до абсурда.

Чудик не умеет быть равнодушным. В самолете он ищет чужую челюсть — и радостно подает владельцу. А в ответ слышит:

«Почему обязательно надо руками трогать? Где я ее кипятить буду?!»

И вместо того чтобы послать неблагодарного, он искренне предлагает: «Поедемте со мной?.. Вы опасаетесь, что я туда микробов занес? У меня их нету…» Это не навязчивость. Это абсолютная открытость человека, который не понимает, что мир поделен на «своих» и «чужих».

Чудик творит. Он разрисовывает коляску журавликами и петушками — и получает за это изгнание. Он пишет жене телеграмму стихами — и телеграфистка переделывает «Васятку» в «Василия», а «приземлились» в «долетели». Мир выпрямляет его, причесывает, вынимает из него живое.

Но самое удивительное в Чудике — его способность к радости. После всего: потери денег, скандала со снохой, унизительного сидения в сарайчике — он выходит из автобуса, «снял новые ботинки, побежал по теплой мокрой земле… подпрыгивал и пел». Ботинки — символ «культурности», которая жмет. Он их снимает. Он возвращается к себе настоящему.

Шукшин написал портрет человека, которого невозможно сломать. Потому что сломать можно только того, кто что-то прячет. А Чудик не прячет ничего. Он — открытая рана. И в этом его сила.

Сочинение №2. Дмитрий Князев: Брат, который мог бы стать Чудиком, но не стал

Дмитрий — самый грустный персонаж рассказа. Он не злой, как его жена. Он не чудак, как его брат. Он — никто. Человек, который «вышел в люди», переехал в город, женился, а внутри так и остался тем мальчишкой, который «зацеловывал» младшего брата до посинения.

Вот ключевая сцена: братья вспоминают детство, мать, отца. Дмитрий плачет и колотит кулаком по колену: «Вот она, моя жизнь! Видел? Сколько злости в человеке!.. Сколько злости!» Он не о жене — он о себе. О том, что позволил этой злости поселиться в своем доме. Он понимает, что сноха — дура («помешалась на своих ответственных»), что она мучает детей («одного на пианинах замучила, другую в фигурное катание записала»), что она ненавидит его за то, что он «из деревни». Но он ничего не может с этим сделать. Вернее — не хочет.

Дмитрий — это Чудик, который сдался. В отличие от брата, он научился молчать, когда хочется кричать. Он повторяет жене:

«Да ну, что тут!.. Да ладно… Сонь… Ладно уж…»

Он не заступается за брата, когда Софья Ивановна орет: «Чтоб завтра же этого дурака не было здесь!» Он просто вздыхает и говорит: «Коляску-то… не надо бы уж».

Но внутри он — тот же самый деревенский парень, который помнит Степана Воробьева — Героя Советского Союза, и Илью Максимова — кавалера Славы трех степеней. Он знает цену настоящему. И он презирает себя за то, что променял «воздух, которым хоть пей его» на городскую квартиру с злой буфетчицей.

Шукшин показывает нам страшную вещь: Дмитрий — не жертва. Он соучастник. Он мог бы сказать жене «нет». Мог бы защитить брата. Мог бы не отдавать детей в «фигурное катание» против своей воли. Но он выбирает молчание. И плачет по ночам на крылечке.

В финале, когда Чудик уезжает, Дмитрий «вздохнул… И ничего не сказал». Это его приговор. Он останется с этой женщиной. Он будет терпеть. Он будет вспоминать детство и мать. Но он никогда не снимет ботинки и не побежит по лужам. Потому что для этого нужно быть Чудиком. А он — уже нет.

Сочинение №3. Софья Ивановна и другие: Маленькие тираны большого мира

Если Чудик — это душа рассказа, то Софья Ивановна — его антипод. Буфетчица в управлении, которая «помешалась на своих ответственных». Женщина, которая вышла из деревни и возненавидела всё деревенское. Она — идеальный персонаж для мема «сама из деревни, а туда же».

Посмотрите, как Шукшин ее обезличивает. У нее нет имени — только «сноха» и «Софья Ивановна». Она не произносит ни одной доброй фразы за весь рассказ. Только команды:

«А можно не орать?», «Вы прекратите орать?», «Чтоб завтра же этого дурака не было здесь!»

Она не видит в Чудике человека. Для него он — «дурак», который поет «Тополя» дрожащим голосом и красит коляски.

Но самое страшное в Софье Ивановне — это ее власть над Дмитрием и детьми. Дмитрий признается:

«Сердце кровью обливается, а — не скажи, сразу ругань».

Она заставила детей заниматься тем, что презирает сама: «одного на пианинах замучила, другую в фигурное катание записала». Это не забота о развитии. Это способ утвердить себя:

«Я — городская, я знаю, как надо».

За что она ненавидит Чудика? Он — зеркало. Он напоминает ей, откуда она сама пришла. Он не «ответственный», он не «руководитель», он не носит шляпу и не читает газету с важным видом. Он — живой укор её фальшивой жизни. Поэтому его надо выгнать.

Но Софья Ивановна — не единственная «маленькая тиранка» в рассказе. Вспомним телеграфистку, которая переделывает «Васятку» в «Василия», потому что телеграмма — «это вид связи». Вспомним лысого читателя, который кричит на Чудика, поднявшего его челюсть. Вспомним интеллигентного товарища в поезде, который обвиняет Чудика во лжи: «Сами придумали?» Все они — из одного теста. Им не нужна правда. Им нужны правила. Им нужна дистанция. Им нужна злость — потому что злость легче, чем понять.

Шукшин выносит приговор этой породе людей устами Чудика:

«Не понимаю: почему они стали злые?»

И сам же отвечает в финале: потому что они забыли, как снимать ботинки и бегать босиком. Потому что они перестали быть чудиками — и стали «нормальными». А нормальность в шукшинском мире — это диагноз.