Фантастическое в рассказе «О чем плачут лошади» (Ф.А. Абрамов)
(538 слов) Рассказ «О чем плачут лошади» написан в реалистической манере. Бывшая деревня, пьяный конюх, гноящиеся глаза кляч, голод и побои. Никаких чудес. И вдруг кобыла открывает рот и начинает говорить. Нет, не вслух, а как-то телепатически: рассказчик понимает её, а читатель принимает это без вопросов. Более того, лошади спорят, плачут, поют песни и смотрят на человека «с надеждой, с мольбой». Это и есть фантастическое в рассказе. Только оно не для красоты и не для жанрового разнообразия. Оно для того, чтобы загнать читателя в угол, откуда не выскочить.
Абрамов делает простую вещь: он очеловечивает лошадей ровно настолько, чтобы их боль стала абсолютно понятной. Потому что страдания бессловесной скотины мы привыкли пропускать мимо себя. Скажешь кому: «Лошадь плачет» — усмехнутся. А тут Рыжуха излагает целую историю: про песни старой кобылы Забавы, про спор с товарками, про счастливые времена. И читатель уже не может сделать вид, что это просто «животное». Нет, это личность с биографией, с памятью, с запросом на правду.
Это не полное очеловечивание лошади. Кони не становятся людьми в шкурах. Они остаются животными:
«стояла возле кола неподвижно, окаменело, истово, как умеют стоять только лошади».
Они едят хлеб, грызут дернину, их донимает гнус. Абрамов сохраняет это звериное, животное начало. На этом контрасте разворачивается обычная лошадиная жизнь и вдруг — слова, вопросы, слёзы — возникает шок. Фантастическое начало работает как удар током. Читатель вздрагивает: как это она говорит? А потом понимает: да не важно как. Важно что.
Ещё один фантастический элемент — «песни» Забавы, которые передаются из поколения в поколение.
«Мать их слышала от своей матери. И так эти песни про счастливые лошадиные времена из поколения в поколение передавались в ихнем роду».
Это уже почти эпос, устное народное творчество лошадей. Ни один этнограф не запишет. Но Абрамов вводит этот миф как альтернативную историю, которую хранят те, кого никто не спрашивает. Фантастическое позволяет вписать в маленький рассказ целую память поколений. Без этого приёма пришлось бы писать роман.
Самое мощное фантастическое вторжение происходит в тот момент, когда рассказчик отводит глаза от Рыжухи.
«Мне показалось, что отовсюду, со всех сторон, на меня смотрят большие и пытливые лошадиные глаза. Неужели то, о чём спрашивала меня Рыжуха, занимало и других лошадей?»
Более того:
«Все, и живые, на привязи, и те, которых давно уже не было, — всё лошадиное царство, живое и мёртвое, вопрошало сейчас меня».
Вот это настоящая фантастика. Мёртвые лошади смотрят. Целое царство требует ответа. В реалистическом рассказе такое невозможно. Но Абрамову нужно, чтобы герой почувствовал себя не просто перед одной кобылой, а перед всей историей. Перед судом. И этот суд, фантастический, оказывается страшнее любого реального.
И наконец, финальное превращение:
«И вскоре я уже сам казался себе каким-то нелепым, отжившим существом. Существом из той же лошадиной породы…»
Уже без всякой мистики рождается новое самоощущение. Но оно подготовлено всем фантастическим строем. Если лошади могут говорить и судить, то человек может стать лошадью. Не в смысле внешности, а в смысле беспомощности и вины. Фантастическое здесь служит моральной метаморфозе.
Зачем всё это Абрамову? Затем, что правду о страдании можно сказать только через нарушение привычных границ. Если бы лошади не заговорили, рассказ остался бы очерком о жестоком обращении с животными. Таких много. Но когда лошадь задаёт вопрос о справедливости и плачет, потому что не получает ответа, — это уже не очерк, а притча, которая требует чуда в том, что немое заговорило. И нам стало некуда деваться.
