Система образов в рассказе «О чем плачут лошади» (Ф.А. Абрамов)
(667 слов) Система образов в «О чем плачут лошади» устроена хитрее, чем кажется. С виду всё просто: есть лошади, есть люди, есть одна плачущая кобыла и один совестливый мужик. Но автор выстраивает сложную оптику: кто на кого смотрит, кто кому врёт, кто кого помнит. И в итоге получается, что главное разделение проходит не между человеком и животным. Оно проходит между теми, кто способен чувствовать чужую боль, и теми, кто её не видит. А ещё между живыми и мёртвыми, которые вдруг начинают смотреть твоими глазами.
Начну с самого очевидного — с лошадиных образов. Их три типа, и это не просто три лошади.
Первый тип — безымянная масса, «опустившиеся», «с гноящимися глазами», «с тупой покорностью». Это те, кто кричат Рыжухе «Враньё!». Они уже не верят ни в песни, ни в человека. Они — живой памятник тому, как долгое страдание убивает душу. Обратите внимание: они не злые, просто мёртвые внутри. Их образ — это диагноз.
Второй тип — старая кобыла Забава, которую мы не видим, но слышим её песни. Она — голос памяти. Через неё идёт та самая правда о счастливых временах. Забава — мифический персонаж почти, потому что она передаёт знание из поколения в поколение: «мать певала, а матери — её мать». Она держит ту нить, которую все остальные рвут. Без неё Рыжуха никогда бы не заплакала и никогда бы не задала свой вопрос.
Третий тип — Рыжуха. Она между ними. Она ещё чистая и весёлая, но уже надорванная. Она поверила песням и хочет проверить их правду. Её образ — это мост между прошлым и настоящим, между надеждой и отчаянием, между лошадью и человеком. Именно она задаёт главный вопрос рассказа.
Теперь о людях. Их тоже можно разделить на несколько типов:
Конюх Миколка — тот, кому всё равно. «Вечно пьяный, иногда и день и ночь не заявлялся». Он не злодей даже, он просто отсутствующий. В его образе мы видим равнодушие, доведённое до абсурда. Он не бьёт лошадей, он их просто забывает. А это хуже.
Мужики на митингах — те, кто бьёт кулаком в рыло. «Сбил у Воронка холку, не напоил Гнедуху вовремя, навалил слишком большой воз». В их образе воплощена жестокость от усталости и бездумия. Они не считают лошадь за существо, для них она лишь инструмент — такой же, как телега.
Рассказчик — самый сложный персонаж, «отрезанный ломоть», студент в джинсах, который помнит Карька и масленичные гулянья. Он не чужой лошадям, но уже и не свой. Он находится ровно посередине системы образов. Он видит и то, и то. Он мог бы стать голосом правды. Но становится голосом трусости. И это превращение — главное движение его образа: от «дружелюбно похлопывал по спине» до «быстрой, развязной походкой двинулся к реке».
Отдельного разговора заслуживает образ «лошадиного царства, живого и мёртвого». В кульминационный момент рассказчику кажется, что на него смотрят «все лошадиные глаза» — и тех, кто сейчас на привязи, и тех, «которых давно уже не было». Карько, который погиб в День Победы, тоже смотрит. И старые лошади, что возили лес на войне, смотрят. Это уже не реализм, а метафизика. Абрамов вводит память предков и она требует ответа.
Интересно, что люди в этой системе почти не имеют такого «царства мёртвых». У рассказчика есть воспоминания, но они — его личная ностальгия. А у лошадей она — коллективная, переданная через песни. То есть животные оказываются носителями более древней и более честной памяти, чем люди. Люди всё забыли или сделали вид, что забыли. А лошади помнят и спрашивают.
И последний штрих — образ самого луга и пространства. Это сцена, на которой пасутся лошади, каждая «возле своего кола». Кол — символ привязи. Не только верёвочной, а социальной, исторической, экзистенциальной. Рассказчик спускается с «угора» — сверху вниз, из мира людей в мир лошадей. А уходит вверх, к реке, к джинсам, к нормальной жизни. Но, уходя, слышит тишину. И понимает, что он сам теперь тоже привязан. Только к другому колу — к чувству вины.
Система образов у Абрамова работает как сообщающиеся сосуды. Лошади плачут — человек тоскует. Лошади помнят — человек забывает по своей воле. Лошади молчат — человек не может вымолвить правду. И в конце они меняются местами: человек становится «существом из той же лошадиной породы». Круг замкнулся. Остались только глаза, которые смотрят. Их нельзя обмануть, потому что они — твои собственные, только отражённые в фиолетовой глубине.
