Дом Ноздрева в поэме «Мертвые души» (Н.В. Гоголь)
(610 слов) Если объехать всех гоголевских помещиков, то дом Ноздрева мы запомним хуже всего. Усадьбы Коробочки или Собакевича — это застывшие памятники их владельцам, их можно рассматривать и изучать. А вот имение Ноздрева… его как будто бы и нет. Есть лишь пыльный, шумный след, который оставляет по себе хозяин.
Когда Чичиков въезжает во двор, мы видим не дом, а какую-то бесконечную стройку, которая никогда не закончится. Помните ту столовую, где посредине стоят козлы, а мужики, стоя на них, хладнокровно белят стены под бесконечную песню? Это гениальный гоголевский образ. В доме Ноздрева вечно идет ремонт, но ремонт этот бессмысленен. Никто здесь не живет по-настоящему, потому что сама жизнь для Ноздрева — это вечный процесс, а не результат. Он как тот повар,
который «руководствовался более каким-то вдохновеньем и клал первое, что попадалось под руку».
Каждый день у Ноздрева — это импровизация. Обед может сгореть, блюда могут быть не сварены, но это неважно. Важна суета, важно действо. Именно поэтому на столе у него с утра валяются остатки вчерашнего пиршества, крошки и табачная зола. У него нет времени прибраться: пока он будет наводить порядок, он пропустит очередную ярмарку или драку.
А ведь каким потенциалом веет от этого человека! У него «чуткий нос», он слышит ярмарки за сотню верст, он полон энергии. Его дом мог бы быть центром губернии, местом силы, кузницей идей. И что же мы видим? Конюшню с пустыми стойлами (лошади проиграны в карты), пруд с рыбой, которую никто не видел, и границу, которую он «купил» вчера, хотя вчера был на ярмарке.
Осмотр усадьбы Ноздрева — это, по сути, экскурсия по миру фальшивок и подлогов. Его «настоящий мордаш» — щенок, которого он ни за что не отдавал хозяину, оказывается просто дворняжкой с блохами. Турецкие кинжалы — подделка, на одном из которых вырезано: «Мастер Савелий Сибиряков». Даже шарманка, эта чудная шарманка, играет не так, как надо: мазурка переходит в «Мальбруга», а заканчивается вальсом. Всё в этом доме разладилось, всё сломалось или не доделано. Мир Ноздрева — это мир «перевернутого» порядка, где голова кружится быстрее, чем вращается колесо его шарманки.
Но самое страшное в этом доме даже не разруха, а отсутствие приватности. Это тот редкий случай, когда дом абсолютно «прозрачен» для хозяина. Здесь нет кабинета, но есть комната, где висят сабли и ружья. Там нет книг и бумаг, потому что Ноздрев не думает. Он чувствует. Он живет рефлексами. Это сгусток энергии, который не знает, куда себя деть. Он меняет всё на всё, не для выгоды, а просто потому, что не может иначе. Он как дикий зверь (помните его волчонка, которого он кормит сырым мясом?), который мечется в клетке собственного быта.
И вот, возвращаясь к вопросу дома… Гоголь дает нам страшный ответ. У Ноздрева нет дома, потому что у него нет души. Вернее, душа его — это та самая бесконечная ложь, тот самый «вздор», который он несет. Он может обидеть ближнего и через минуту обнять его как друга, потому что у него нет памяти о зле. Это инфантилизм, дошедший до абсолюта. Его дом — это игровая площадка великовозрастного ребенка, где «мертвые души» — всего лишь фишки для очередной партии в шашки или в банк.
Мы часто иронизируем над Ноздревым, но Гоголь предупреждает нас: Ноздрев не выведется. Он ходит между нами в «другом кафтане». И страшна не его ложь, страшно то, что он везде оставляет после себя этот хаос недоделанных стен и несваренных обедов. Это — образ вечного русского разгильдяйства, которое боится итогов, боится подвести черту и сказать:
«Вот мой дом. Вот моя жизнь».
«Катай-валяй», — говорит гоголевский повар, кидая в кастрюлю всё подряд. Так живет и Ноздрев. Так живут те, кто путает суету с движением, а шум — с жизнью. И рассматривая его потемневший трактир или беленую столовую, понимаешь: это не дом. Это временное пристанище души, которая потеряла свой компас и боится на минуту остановиться, чтобы не увидеть пустоту вокруг себя.
