Какие встречи с какими людьми надолго остаются в памяти?
Сталинград 1943. Подвал мясокомбината, всё гудит и трясётся, как будто гигантский молоток лупит по бетонной плите где-то над головой. Кругом усталые, невыспавшиеся бойцы, раненые стонут, а в углу, поджав под себя ногу, сидит худенький парнишка с «тоненькой детской шейкой, вылезающей из непомерно широкого воротника шинели». В одной руке у него телефонная трубка с криками «Товарищ шестнадцатый!», в другой — бессмертный роман «Эл Толстого». Этот Лёшка умудряется ругать Чехова за недостаточное внимание к Дымову и возмущаться Куприным, который посмел написать рассказ от имени лошади: «Разве можно так, товарищ лейтенант?» Казалось бы, абсурд: война, смерть, а он плачет над «Попрыгуньей» в полукилометре от немцев. Но именно этот чудаковатый книгочей и становится для рассказчика «просветом, огоньком» на всю оставшуюся жизнь. Так встречи с какими людьми обладают подобной силой — не гаснуть в памяти десятилетиями? Многомудрый Литрекон поделится своими ответами на эти вопросы. Приятного просвещения!
Сочинение 1
Какие люди оставляют в душе неизгладимый след, почему мы помним одних и забываем других? Именно над этим заставляет задуматься текст В.П. Некрасова, посвящённый удивительному фронтовому знакомству. Автор показывает, что подлинную память о себе оставляют не те, кто громок и заметен, а те, кто в любых, даже нечеловеческих условиях сохраняет живую душу — способность мыслить, чувствовать и сопереживать, становясь для окружающих настоящим нравственным камертоном.
Первый аргумент, который приводит автор, — это само поведение Лёшки, поразившее рассказчика. Мы видим его глазами: «Когда бы вы ни пришли на контрольный пункт батальона, всегда могли застать Лёшку в углу, у аппарата, с трубкой и с глазами, устремлёнными в книжку». На передовой, где каждый миг может стать последним, этот «маленький, худенький» связист, казавшийся «совсем ребёнком», читает. Уже одно это выделяло его из общей массы измученных людей и не могло не привлечь внимания.
Однако запомнился Лёшка не просто любовью к чтению, а тем, как он читал. Во втором аргументе автор раскрывает внутренний мир героя. Он «обладал каким-то поразительным умением окунаться в книгу с головой», моментально переключаясь с войны на вымысел, и всё прочитанное вызывало у него «массу различных мыслей, рассуждений, вопросов». А его спор о «лошадином» рассказе Куприна («Писатель пишет, а ты читаешь и должен верить ему… А тут знаешь, что он всё придумал, и тоже веришь. Разве можно так?») и слёзы над «Попрыгуньей» выдают глубокую искренность, почти детскую непосредственность.
Между этими аргументами прослеживается связь-дополнение. Я выбрал этот тип связи, потому что автор сначала даёт внешний план поведения героя — читает на посту, а затем разворачивает внутренний: как именно он пропускает текст через сердце. Именно это соединение внешней привычки и глубочайшей душевной работы и делает Лёшку незабываемым. Первое привлекло внимание, второе — навсегда покорило рассказчика.
Я полностью разделяю позицию автора. Надолго остаются в памяти те, кто своим примером напоминает: человек — это не набор функций, а дух, который способен парить даже в аду. Литература знает немало таких «огоньков». Вспомним Василия Тёркина из поэмы А.Т. Твардовского. Он не читает книг, но в «трудной жизни боевой» его шутки, игра на гармошке, умение скрасить самые страшные минуты делают его тем самым «просветом», который навсегда врезается в память однополчан.
Таким образом, люди, подобные Лёшке, — это драгоценный дар. Они не совершают громких подвигов, но самим своим существованием дарят надежду и доказывают, что свет неугасим, пока есть хотя бы одна неравнодушная душа.
Сочинение 2
Почему одни лица стираются из памяти, едва мы расстаёмся, а другие, мелькнув лишь раз, остаются с нами навсегда? В.П. Некрасов, рисуя образ фронтового связиста Лёшки, даёт на это убедительный ответ. Авторская позиция заключается в том, что незабываемыми становятся люди, чей внутренний свет и духовная жизнь вступают в резкий, почти неправдоподобный контраст с мрачной реальностью, доказывая торжество человеческого над бесчеловечным.
Первый аргумент автора посвящён той реальности, в которой существует герой. Контрольный пункт батальона находится в подвале мясокомбината, «всегда набитом людьми, усталыми, невыспавшимися, где лежали раненые». И над всем этим — гул, стрельба, взрывы. Война в тексте Некрасова — это мир, где, казалось бы, уже нет места для чего-то, кроме инстинкта выживания.
Второй же аргумент рисует поведение Лёшки как вызов этому аду. Он не просто читает — он «с лёгкостью абстрагируется от всего окружающего», моментально переключаясь с технических переговоров «на смерть Пети Ростова». В то время как вокруг гибнут люди, он плачет над чеховским Дымовым и спорит о праве писателя на вымысел. Эта абсолютная погружённость в мир книжных страстей на фоне реальной бойни кажется почти дерзостью, но именно она и потрясает рассказчика.
Связь между этими аргументами — антитеза. Я выбрал этот тип, потому что автор намеренно сталкивает две несовместимые картины: грохочущий, смердящий кровью ад и тихого паренька, увлечённого литературой. И чем резче этот контраст, тем ярче запечатлевается в памяти образ Лёшки. Он становится символом победы духа над хаосом, островком нормальной, разумной жизни в центре безумия.
Трудно не согласиться с автором. Действительно, мы помним тех, кто смог остаться Человеком там, где это почти невозможно. Подобный пример мы находим и в «Войне и мире» Л.Н. Толстого. Пьер Безухов, оказавшись в плену, встречает Платона Каратаева — солдата, который и в грязи, и под пулями сохраняет удивительную душевную гармонию, угощает картошкой и рассказывает притчи. Эта встреча переворачивает душу Пьера и остаётся с ним на всю жизнь именно потому, что свет Каратаева был немыслим на фоне мрака плена.
В заключение скажу, что люди-антитезы, люди-огоньки остаются в памяти как вечное удивление. Они доказывают: можно отнять у человека всё, кроме способности мыслить, чувствовать и освещать дорогу другим.
Сочинение 3
Какие качества делают человека незабываемым для окружающих даже спустя долгие годы? В.П. Некрасов, с тёплой грустью вспоминая связиста Лёшку, даёт нам ключ к пониманию этого феномена. Позиция автора ясна: подлинно памятными становятся те, кто, обладая редкой независимостью ума и детской чистотой сердца, заставляет нас иначе взглянуть на жизнь и на самих себя.
Чтобы обосновать эту мысль, автор вначале подчёркивает интеллектуальную самостоятельность героя. Рассказчику «очень нравились в Лёшке его независимость, его желание иметь и отстаивать свой собственный взгляд на вещи, его сомнения, которые не всегда могли развеять даже такие авторитеты, как Куприн или Толстой». Этот молодой солдат не принимал на веру ничего, даже самого устройства литературы, и его вопросы ставили лейтенанта в тупик. Такая пытливость в условиях войны поражает и притягивает.
Второй аргумент раскрывает иную грань личности Лёшки — его удивительную эмоциональность. Он «чисто по-детски, эмоционально и непосредственно переживал всё, преподносимое ему книгами», и рассказчик замечает, что после «Попрыгуньи» тот, кажется, «даже всплакнул немного». При этом в нём тут же просыпался моралист, сетовавший на Чехова за недостаток внимания к «такому хорошему, такому умному Дымову». Это сочетание трогательной чувствительности и требовательной нравственной оценки делает его облик живым и объёмным.
Я усматриваю здесь причинно-следственную связь. Выбор этого типа объясняется тем, что именно совокупность внутренних качеств (независимость ума и детская живость души) стала причиной того, что Лёшка превратился для рассказчика в «просвет, огонёк, на который я всегда с радостью забегал». Если бы он просто читал, не пропуская прочитанное через ум и сердце, он остался бы лишь чудаком. Но его личность, проявлявшаяся в вопросах и слезах, навсегда отпечаталась в памяти автора.
Я искренне согласен с Некрасовым: память хранит тех, кто пробуждает в нас лучшие чувства и даёт пищу для ума. В этом смысле мне вспоминается бабушка Алёши Пешкова из повести М. Горького «Детство». В доме, полном злобы и страха, она была единственным человеком, чьи сказки, песни и бесконечная доброта стали для мальчика настоящим спасением. Она, как и Лёшка, обладала даром создавать вокруг себя иной, светлый мир, и потому навсегда заняла центральное место в душе писателя.
Итак, мы помним тех, кто заставляет нас думать и чувствовать острее. Такие люди — как редкие драгоценные камни в серой породе повседневности; однажды встретив их, мы уже не можем их забыть.
Текст Некрасова
В предложенном тексте В.П. Некрасов поднимает глубокую нравственно-философскую проблему: встречи с какими людьми обладают особой силой, надолго запечатлеваясь в памяти, и что именно в человеческой личности становится источником этого долгого, благодарного воспоминания? На примере фронтового связиста Лёшки автор исследует феномен духовной стойкости и внутренней свободы в экстремальных, бесчеловечных обстоятельствах войны. Писатель рисует чудаковатого книгочея через детали: «тоненькую детскую шейку», «глаза, устремлённые в книжку» под грохот взрывов, споры о «лошадином» рассказе Куприна и слёзы над «Попрыгуньей» — доказывает, что незабываемыми становятся люди, способные сохранить живую душу и пытливый ум там, где, казалось бы, всё должно окаменеть от ужаса. Авторская позиция выражена в финальном, почти исповедальном признании рассказчика: Лёшка стал для него «каким-то просветом, огоньком, на который я всегда с радостью забегал». По Некрасову, в памяти остаются не те, кто громок или облечён властью, а те, кто сочетает в себе интеллектуальную независимость, детскую эмоциональную открытость и редкое умение «абстрагироваться от всего окружающего», создавая вокруг себя островок осмысленной, духовной жизни. Именно такие люди, своим примером доказывающие, что человеческое в человеке неистребимо даже перед лицом смерти, и становятся нравственными ориентирами, освещающими нам путь долгие годы спустя.
(1)В Сталинграде, в первом батальоне нашего полка, был знаменитый связист. (2)Фамилии его я уже не помню, вернее, просто не знал, звали же Лёшкой — это помню твёрдо. (3)Маленький, худенький, с тоненькой детской шейкой, вылезающей из непомерно широкого воротника шинели, он казался совсем ребёнком, хотя было ему лет восемнадцать-девятнадцать, не меньше. (4)Знаменит же он был тем, что много читал. (5)Когда бы вы ни пришли на контрольный пункт батальона, всегда могли застать Лёшку в углу, у аппарата, с трубкой и с глазами, устремлёнными в книжку. (6)Наверху гудело, стреляло, рвалось (контрольный пункт батальона находился в подвале мясокомбината), а он, поджав под себя ногу, листал книгу, время от времени отрываясь от неё, чтоб крикнуть: «Товарищ шестнадцатый, четвёртый вызывает».
(7)Знакомство наше произошло не сразу – во время третьего или четвёртого моего посещения этого пункта. (8)Я попросил его соединить меня с одной из рот. (9)Он соединил, передал мне трубку, а сам уткнулся в книгу. (10)Я кончил разговаривать. (11)Он, глядя сощуренными глазами на коптящее пламя гильзы, вдруг сказал:
– Пацан ведь, совсем пацан… (12)А туда же со взрослыми…
(13)Я не понял:
– Ты это о ком?
– (14)Да о Петьке…
– (15)Каком Петьке?
– (16)Да о Ростове, – и скосил глаза в сторону книги, – не читали разве? (17)«Война и мир» Эл Толстого… (18)Он так и сказал: «Эл Толстого».
(19)Так началось наше знакомство. (20)Боец, читающий на передовой книгу, сами понимаете, явление, не слишком часто встречающееся. (21)И уже одно это должно было привлечь к нему внимание.
(22)Сначала я думал, что он читает просто так, в минуты затишья, чтобы скоротать время. (23)Оказалось, нет. (24)Он обладал каким-то поразительным умением окунаться в книгу с головой, умением моментально переключаться со своих «огурцов» и «семечек» на смерть Пети Ростова или ещё что-нибудь, никак не более близкое ему сейчас. (25)Всё прочитанное вызывало у него массу различных мыслей, рассуждений, вопросов, иногда просто ставивших меня в тупик.
(26)Я, например, довольно долго пытался убедить его (после того как он прочёл «Изумруд» Куприна), что писатель вправе писать не только о людях, но и о лошадях, и даже от их имени. (27)Он не соглашался:
– Писатель пишет, а ты читаешь и должен верить ему. (28)И веришь. (29)А тут знаешь, что он всё придумал, и тоже веришь. (30)Разве можно так, товарищ лейтенант?
(31)Я пытался доказывать, что можно и даже нужно, но он только пожимал плечами и, чтоб поставить точку в нашем споре (он вообще не любил споров, считая, очевидно, что чем-то обижает меня, не соглашаясь со мной), стал вызывать кого-то в трубку.
(32)Мне очень нравились в Лёшке его независимость, его желание иметь и отстаивать свой собственный взгляд на вещи, его сомнения, которые не всегда могли развеять даже такие авторитеты, как Куприн или Толстой, — о себе я уже не говорю. (33)И всегда ему нужно было точно знать, для чего написан тот или иной рассказ, – он был чуть-чуть моралистом. (34)В то же время он чисто по-детски, эмоционально и непосредственно, переживал всё, преподносимое ему книгами. (35)Когда он прочитал «Попрыгунью», то долго не мог прийти в себя. (36)По-моему, он даже всплакнул немного. (37)Это, правда, не помешало ему тут же посетовать на Чехова, почему он так много внимания уделил «попрыгунье» и так мало – такому хорошему, такому умному, такому замечательному Дымову. (38)Ну хоть бы сказал, над чем он работал…
(39)И всё это происходило в каком-нибудь полукилометре от немцев, в подвале мясокомбината, всегда набитом людьми, усталыми, невыспавшимися, где лежали раненые.
(40)Много лет спустя я с какой-то особой завистью вспоминаю о Лёшке, умевшем с такой лёгкостью абстрагироваться от всего окружающего. (41)«Прочли ли вы то-то или то-то?» – спрашивают тебя. (42)«Какое там… (43)Времени нет… (44)Давно собираюсь, да всё как-то руки не доходят». (45)А он сидел себе, поджавши ногу, и читал.
(46)Где-нибудь в сети обнаружится порыв – загнёт страницу, побежит, починит, вернётся и опять глаза в книгу. (47)И в тяжёлой нашей фронтовой жизни Лёшка стал для меня каким-то просветом, огоньком, на который я всегда с радостью забегал.
