Какими качествами должен обладать истинный творец?
Текст Шагиняна позволяет представить себя выходящим на сцену, когда зал сотрясается от «бури неистового восторга», а поклонники готовы нести вас на руках. Вы с лицом человека, которому только что сообщили о конце света, шипите сквозь зубы: «Разве вы не заметили, что я точку упустил? Точка у меня сползла!» Примерно так выглядит творческая кухня гения, если верить мемуарам Мариэтты Шагинян. Рахманинов, только что повергший публику в экстаз, сидит в артистической «зол, жёлт», требует готовить себе некролог и рвёт на себе волосы, пока зрители, ничего не подозревая, расходятся по домам в полной уверенности, что прикоснулись к совершенству. Это похоже на сцену из комедии абсурда: весь мир аплодирует, а великий пианист переживает микроскопическую катастрофу, невидимую никому, кроме него самого. Но, возможно, именно в этом трагикомическом разрыве между внешним триумфом и внутренней мукой и кроется ответ на вопрос: какими качествами должен обладать подлинный художник? Посмотрим, что ответит Многомудрый Литрекон. Приятного просвещения!
Сочинение 1
Какими качествами должен обладать истинный творец? На примере Сергея Рахманинова М.С. Шагинян показывает, что настоящий художник немыслим без абсолютной требовательности к себе, которая не позволяет ему удовлетвориться внешним успехом. Авторская позиция ясна: подлинный творец — это тот, кто предъявляет к своему искусству счёт, несоизмеримый с реакцией публики, и мучается от малейшего несовершенства, недоступного постороннему слуху.
Первый аргумент, подтверждающий эту мысль, — знаменитая история с «точкой». После концерта, когда зал охвачен «бурей неистового восторга», Рахманинов приходит в «ужасное состояние» и с горечью восклицает: «Разве вы не заметили, что я точку упустил? Точка у меня сползла, понимаете!» Для него исполнение — это «построение с кульминационной точкой», и если она соскальзывает, «рассыплется всё построение». Публика этого провала не заметила, но мастер судит себя сам, и этот суд беспощаден. Второй аргумент раскрывает оборотную сторону такой требовательности — невероятное трудолюбие в подготовке. Шагинян описывает, как Рахманинов перед выступлениями часами разбирал произведение на мельчайшие фрагменты и говорил: «Надо выгладить каждый уголок и каждый винтик разобрать, чтобы уже после сразу легче всё собралось в одно целое». Это не мания, а метод, вытекающий из страстного желания достичь совершенства.
Связь между этими аргументами я определяю как причинно-следственную. Именно потому, что Рахманинов знает о существовании той самой неуловимой «точки» и предъявляет к ней абсолютные требования (причина), он и обрекает себя на изнурительную, «винтик за винтиком», подготовку (следствие). Такой тип связи позволяет понять: требовательность гения — не каприз и не поза, а двигатель его титанического труда.
Я полностью разделяю позицию автора. Подлинное искусство рождается там, где творец не прощает себе фальши, даже если её никто не слышит. В литературе ярчайший пример такой бескомпромиссности — мастер новеллы Эдгар Аллан По, который в эссе «Философия творчества» математически выверял воздействие каждого слова и каждого образа на читателя. Он тоже выглаживал «уголки» и «винтики», создавая свои леденящие душу шедевры.
Таким образом, истинный творец — это вечный пленник собственной совести. Он обречён мучиться от сползшей точки, но именно эта мука и поднимает его искусство на недосягаемую высоту.
Сочинение 2
Какими качествами определяется подлинность художника? М.С. Шагинян, рисуя портрет Рахманинова, даёт ответ, который многим покажется парадоксальным: истинный творец должен быть великим тружеником, способным сгорать дотла в каждом своём выступлении и никогда не позволяющим себе легкомысленного отношения к искусству. Авторская позиция прочитывается в каждой строке: настоящее творчество — это не вдохновенный полёт, а тяжелейшая «страдная пора», требующая полной самоотдачи.
Первый аргумент текста демонстрирует эту самоотдачу на сцене. Рахманинов, по свидетельству автора, даже в «глухом городишке» давал «самое своё лучшее, самое первоклассное». После игры он всегда был «выжатым лимоном, бледным до серой испарины, исчерпанным до изнеможения, молча полулежащим в антракте». Он в буквальном смысле сгорал в музыке, отдавая слушателю всего себя без остатка. Второй аргумент переносит нас в закулисную, подготовительную работу. Композитор ежедневно, вне зависимости от обстоятельств, играл несколько часов, разбирая вещи на «нос, подбородок, брови» — на элементы, чтобы затем, как он выражался, «сразу легче всё собралось в одно целое».
Между этими аргументами прослеживается связь-дополнение. Я выбрал этот тип связи, потому что автор рисует две стороны одного и того же качества — подвижнического служения искусству. Сцена показывает, как энергия, накопленная в бесконечных упражнениях, выплёскивается в самозабвенной игре. Закулисье, напротив, обнажает ту черновую, почти ремесленную работу, без которой немыслим этот огонь. Одно дополняет другое, создавая объёмный портрет творца.
Трудно не согласиться с автором. Поверхностный успех быстротечен, и только то, что рождено в муках полной отдачи, остаётся в веках. Примером такого же полного самоотречения был Лев Николаевич Толстой, который по многу раз переписывал свои романы, считая, что «художник только тогда художник, когда он работает над своим произведением так же упорно, как пахарь над своей бороздой». Эта черновая, страдная работа и есть истинная кухня гения.
Итак, творец — это не баловень судьбы, а труженик, который сознательно обрекает себя на изнеможение и за сценой, и на сцене, чтобы родилась та самая точка, которая засверкает, как «лопнувшее стекло».
Сочинение 3
В чём секрет величия подлинного художника, отделяющий его от ремесленника? М.С. Шагинян, вспоминая Рахманинова, даёт на это недвусмысленный ответ, оспаривая культ лёгкого успеха. Авторская позиция — это вызов современной ей (да и нашей тоже) культуре «стяжания признания»: истинный творец обречён на «нескончаемую дорогу самосовершенствования», где нет финиша и где главный судья — не зритель, а внутренний камертон.
В качестве первого аргумента автор приводит уникальную способность Рахманинова к беспощадной самооценке. Сразу после триумфа, когда публика «бесновалась от восторга», он думает не о лаврах, а о браке: ему кажется, что он «выжил из ума, стареет, его нужно на слом». Эта реакция — не кокетство, а органическое неприятие фальши в себе. Второй аргумент раскрывает эту же мысль, но уже в плоскости ежедневной дисциплины. Шагинян с восхищением пишет, что он «ни разу, ни в одном глухом городишке не позволил себе легко отнестись к своему исполнению», всегда держал планку «первоклассного». Это означает, что его требовательность не зависела от внешних обстоятельств.
Рассуждая о связи между этими аргументами, я вижу здесь логику усиления. Сначала автор показывает эмоциональный пик самокритики после концерта, а затем расширяет этот принцип на всю профессиональную жизнь, превращая его в нравственный императив. Такой тип связи выбран мною, потому что он демонстрирует: единичный случай с «точкой» — не эпизод, а концентрированное выражение всей жизненной философии мастера, его нежелания прощать себе ни малейшей поблажки.
Я убеждён, что только такая позиция рождает шедевры. Самокритика — это двигатель роста. В литературном мире подобной требовательностью к себе обладал Николай Васильевич Гоголь, который сжигал второй том «Мёртвых душ», чувствуя, что «точка сползла», что он не достиг идеала. Этот поступок, кажущийся безумным, подтверждает правоту Шагинян: для гения не существует компромисса между замыслом и воплощением.
Таким образом, истинный творец обречён на вечную неудовлетворённость. Он слышит фальшь там, где остальные рукоплещут, и этот мучительный дар делает его путь бесконечным восхождением к недостижимой вершине.
Текст Шагиняна
В центре размышлений М.С. Шагинян лежит острейшая нравственно-эстетическая проблема подлинных качеств, определяющих истинного творца, и та трагическая пропасть, которая отделяет внешний успех от внутренней самооценки художника. На примере Сергея Рахманинова автор исследует феномен гениальной требовательности к себе, выражающийся в абсолютной нетерпимости к малейшему несовершенству исполнения: для великого пианиста даже никем не замеченная деталь, такая как «сползшая точка», способна полностью обесценить овации публики и породить мучительное чувство творческого краха. Шагинян поднимает также проблему несоответствия между лёгкостью, с какой современные ей молодые музыканты «стяжают признание», и той «долгой и трудной дорогой», той «нескончаемой» работой самосовершенствования, на которую обрекал себя Рахманинов. Авторская позиция выражена с восхищением и болью: подлинный художник — это великий труженик, который, будь то на сцене или в репетиционной комнате, отдаёт всего себя без остатка, доходя до полного физического и душевного изнеможения, разбирая произведение на «винтики» и «выглаживая каждый уголок». По глубокому убеждению Шагинян, именно такая бескомпромиссная требовательность к себе, не зависящая ни от масштаба зала, ни от реакции публики, и составляет внутренний стержень истинного творца, превращая его жизнь в непрекращающееся служение искусству и вечную, изнурительную, но единственно достойную гонку за совершенством.
Рахманинов был крупным композитором, но пианистом он был величайшим, и выше, сильнее его в искусстве исполнения эпоха наша не знает виртуоза. Игра его была абсолютной, демонической. Садясь за рояль, он мог вас уверить в чём угодно — так сильно, так категорично было его воздействие на слушателя.
И вот один раз во время антракта, когда в зале стояла буря неистового восторга и трудно было пробраться через толпу, войдя к нему в артистическую, мы увидели по лицу Рахманинова, что сам он в ужасном состоянии: закусил губу, зол, жёлт. Не успели мы раскрыть рот, чтобы его поздравить, как он начал жаловаться: наверное, он выжил из ума, стареет, его нужно на слом, надо готовить ему некролог, что вот был музыкант и весь вышел, он простить себе не может и т. д.: «Разве вы не заметили, что я точку упустил? Точка у меня сползла, понимаете!» Потом он мне рассказал, что для него каждая исполняемая вещь — это построение с кульминационной точкой. И надо так размерять всю массу звуков, давать глубину и силу звука в такой частоте и постепенности, чтобы эта вершинная точка, в обладание которой музыкант должен войти как бы с величайшей естественностью, хотя на самом деле она величайшее искусство, чтобы эта точка зазвучала и засверкала так, как если бы упала лента на финише скачек или лопнуло стекло от удара. Эта кульминация, в зависимости от самой вещи, может быть и в конце её, и в середине, может быть громкой или тихой, но исполнитель должен уметь подойти к ней с абсолютным расчётом, абсолютной точностью, потому что если она сползёт, то рассыплется всё построение, вещь сделается рыхлой и клочковатой и донесёт до слушателя не то, что должна донести. Рахманинов прибавил: «Это не только я, но и Шаляпин то же переживает. Один раз на его концерте публика бесновалась от восторга, а он за кулисами волосы на себе рвал, потому что точка сползла».
Сергей Васильевич был великий труженик. Жили Рахманиновы сравнительно небольшой семьёй, но Ивановка требовала кучи денег, они держали в деревне автомобиль, что в те времена было роскошью, доступной только богатым людям, ездили раз в год за границу, и Рахманинову приходилось очень много работать. Зарабатывал он главным образом концертами. Давал их полосами, — полоса творческая, потом концерты, сразу концертов двадцать — тридцать, с поездками по главным городам России, потом отдых. И концерты эти он переживал как огромную для себя нагрузку, тяжёлую страдную пору. Очень не любил, когда наступала концертная полоса его жизни, жаловался на неё и главным для себя счастьем считал композиторскую работу.
Но, несмотря на то, что концертировать было ему тяжело, он ни разу, ни в одном глухом городишке не позволил себе легко отнестись к своему исполнению и всё равно давал самое своё лучшее, самое первоклассное. Это всегда был Сергей Рахманинов, тот, кто и перед пустой залой, если он сел за рояль, должен создать, сотворить вещь, дать её абсолютно, сгореть в ней и быть после игры выжатым лимоном, бледным до серой испарины, исчерпанным до изнеможения, молча полулежащим в антракте. Кроме внутренней творческой подготовки к исполнению, он всегда готовился к нему технически, играл несколько часов в сутки обязательно, куда бы ни ехал и где бы ни был.
Причём обычно он упражнялся перед концертом так: брал из вещи, которую должен был исполнять, фразу за фразой, переводя их в арпеджии и прогоняя вверх и вниз по всей клавиатуре множество раз. Я частенько сидела с ним рядом во время таких упражнений и по его просьбе «рассказывала ему», и мне было страшно голодно по целому исполнению вещи, было такое чувство, что он даёт от любимого лица сперва один нос, потом один подбородок, одни брови и т. д. Один раз я не вытерпела и сказала ему об этом. Он ответил наполовину шутя, наполовину серьёзно: «Надо выгладить каждый уголок и каждый винтик разобрать, чтобы уже после сразу легче всё собралось в одно целое».
Когда сейчас приходится слушать кое-кого из новых наших пианистов и видеть, как эти музыканты постепенно теряют то, с чем они выступали в начале своей профессиональной работы, как мало знают они сложную внутреннюю жизнь человека нашей эпохи и как легко стяжают признание наших слушателей, — невольно обращаешься мыслями к великой требовательности гения пианизма Рахманинова. Как хорошо было бы, если бы молодёжь наша могла изучать методику великих исполнителей не по одной только граммофонной записи и если бы могла она мерить себя строгим судом, каким мерили себя большие мастера пианизма! Тогда она, быть может, яснее почувствовала бы, какая это долгая и трудная дорога, нескончаемая — ни в одном возрасте, обязательная до последних дней жизни, — дорога самосовершенствования подлинного художника-творца.
