Как семья оказывает влияние на формирование отношения к литературе, к чтению?

На ЕГЭ по русскому языку глубокий анализ текста предполагает не только умение находить примеры, иллюстрирующие авторскую позицию, но и способность определять, как эти примеры соотносятся между собой. Примеры могут быть связаны причинно-следственной связью (один вытекает из другого), иллюстративной (частный случай подтверждает общее правило) или противительной (противопоставление оттеняет мысль автора). Указание типа связи принесет четыре балла — разве мало? Многомудрый Литрекон предлагает потренироваться и оценить три варианта сочинения на тему «Как семья оказывает влияние на формирование отношения к литературе, к чтению?» по тексту Б. Васильева. Приятного просвещения!

Сочинение №1 (тип связи между примерами — причинно-следственный)

Вступление. Откуда берётся любовь к чтению? Почему одни люди с детства не расстаются с книгами, а другие остаются равнодушны к литературе? Б. Васильев в своём тексте отвечает на этот вопрос, обращаясь к собственному детству. Проблема, которую поднимает автор, — как семья влияет на формирование отношения к литературе и что именно в семейном воспитании закладывает основу читательской страсти.

Авторская позиция. Васильев убеждён, что семья играет решающую роль в формировании любви к чтению. Однако не назиданиями и принуждением, а доверием, уважением к личности ребёнка и передачей ему ответственности. Когда родители поручают сыну упаковывать книги, единственную ценность семьи и человечества, он физически ощущает их вес, значимость, и это рождает благоговейное отношение к литературе. Именно семейное доверие и совместный быт становятся причиной будущей читательской страсти.

Пример из текста 1 (причина — семейный уклад и доверие к ребёнку). В семье Васильева при переездах «никто не проверял моей работы: родители старомодно считали, что недоверие унижает человеческую личность» (предл. 5). Мальчик, ещё ростом с ящик, ответственно укладывал книги, «физически, до пота и ломоты в неокрепших мускулах ощущал эту великую ценность» (предл. 6). Становясь на колени перед книгами, он «становился на колени перед светлыми гениями всех времен и народов» (предл. 7). Эта семейная традиция — доверие, совместный труд, уважение к книге — является причиной формирования особого, почти религиозного отношения к литературе.

Пример из текста 2 (следствие — страсть к чтению и её последствия). Следствием такого семейного воспитания стала «почти пагубная страсть: я читал. Читал везде и всегда, дома и на улице, во время уроков и вместо них» (предл. 11). Чтение стало смыслом жизни. Мальчик не только поглощал книги, но и пересказывал их друзьям-беспризорникам в подвалах, обретая искусство повествования и даже власть над слушателями. Он познал на практике, что «искусство есть форма властвования» (предл. 17). Итог: из мальчика, ответственного за упаковку книг, вырос человек, который «остался стоять на коленях перед ЛИТЕРАТУРОЙ» (предл. 8).

Вывод из двух примеров и тип связи. Между примерами причинно-следственная связь. Первый пример (семейные традиции: доверие, поручение укладывать книги, физическое ощущение их ценности) является причиной формирования у ребёнка глубокого, почтительного отношения к литературе. Второй пример (поглощение книг без разбора, страсть к чтению, рассказывание историй, осознание власти искусства) — это следствие этой причины. Васильев показывает: семья, где книга является ценностью, где ребёнку доверяют, невольно сеет семена, которые прорастают пожизненной любовью к чтению.

Моя личная позиция. Я согласен с автором. В моей семье тоже было много книг, и родители никогда не заставляли меня читать, но я видел, как они читают сами. Это действовало сильнее любых наставлений. Доверие и личный пример, как у Васильева, — вот что действительно прививает любовь к литературе.

Аргумент из литературы. В повести М. Горького «Детство» бабушка Акулина Ивановна, сама будучи неграмотной, рассказывала внуку сказки и истории, прививая ему любовь к слову. Дедушка, хотя и суров, учил Алешу грамоте. Именно семейное окружение, где ценили книгу и устное творчество, зажгло в будущем писателе страсть к литературе. Горький, как и Васильев, показывает, что корни читательского дара — в семье, в её отношении к слову и к ребёнку.

Вывод. Итак, семья, по Васильеву, формирует отношение к чтению прежде всего через доверие и совместный быт. Когда ребёнок с детства физически соприкасается с книгами как высшей ценностью, когда ему доверяют их упаковку, это становится причиной пожизненной страсти к литературе, которую автор пронёс через всю жизнь.

Сочинение №2 (тип связи между примерами — иллюстративный / от общего к частному)

Вступление. Что важнее в воспитании любви к чтению: пример родителей или их требования? Б. Васильев в своём тексте делится воспоминаниями детства, чтобы проиллюстрировать общий тезис: семья играет главную роль в формировании читательских интересов. Проблема, которую поднимает автор, выражается в вопросе: «Как именно семейная атмосфера и традиции влияют на то, каким человек входит в мир литературы?».

Авторская позиция. Васильев утверждает, что семья воспитывает любовь к чтению не лозунгами, а самим укладом жизни. Доверие к ребёнку, ощущение книги как ценности, совместные переезды, где упаковка литературы — почётная обязанность, — всё это закладывает фундамент. А затем ребёнок сам, по инерции, начинает читать запоем, и его вкусы формируются постепенно, от приключенческой литературы к более серьёзной.

Пример из текста 1 (общее положение — семейное отношение к книгам). Васильев описывает общую атмосферу в семье: книги — «единственная ценность не только нашей семьи, но и вообще всего человечества» (предл. 6). Родители доверяют мальчику упаковывать книги, не проверяют его работу. Он «становился на колени перед светлыми гениями» — это общее, живое, физически ощущаемое отношение к литературе как к святыне (предл. 7). Автор описывает общее правило этой семьи: книга — святыня, труд писателя — велик.

Пример из текста 2 (частное проявление — собственное чтение и выбор жанров). Это общее отношение породило конкретные читательские практики. Во втором примере Васильев перечисляет, что именно он читал: «Пещера Лейхтвейса», тайны тугов-душителей, сокровища Монтесумы, книги Майн Рида, Дюма, «Граф Монте-Кристо» (предл. 13). Это, по мнению традиционной критики, литература «низкого пошиба». Но автор защищает её, потому что она чиста в истоках, в ней торжествует добро, наказуем порок (предл. 19). Частный читательский опыт мальчика становится иллюстрацией того, как семейное благоговение перед книгой вылилось в реальное чтение, пусть и не всегда «высокое». Оба примера связаны: общее уважение к книге рождает частный интерес, даже к приключенческой литературе.

Вывод из двух примеров и тип связи. Между примерами иллюстративная связь (от общего к частному). Первый пример — общая характеристика семьи Васильева: книги как высшая ценность, доверие, физический опыт обращения с литературой. Второй пример — частнаяконкретика: что именно читал мальчик, какие книги, как он рассказывал их друзьям. Общее семейное отношение к чтению иллюстрируется конкретным перечнем прочитанных произведений и оценкой их значения. Автор показывает, что неважно, «высокая» литература или «низкого пошиба» — главное, что семья привила любовь к чтению, и эта любовь нашла своё выражение в конкретных книгах.

Моя личная позиция. Мне кажется, что Васильев прав: важен сам факт чтения, а не только список «великих». Часто родители пытаются заставить детей читать классику, но отбивают охоту. А если в семье чтение — естественная часть жизни, то ребёнок сам дорастёт и до Достоевского. Мой опыт подтверждает: я сначала читал приключения, а потом уже серьёзную литературу. И спасибо семье, что не запрещали.

Аргумент из литературы. В романе И.С. Тургенева «Отцы и дети» мы видим, как по-разному формируется отношение к литературе в разных семьях. Кирсановы (отец и дядя Павла Петровича) читали Пушкина, ценили культуру. Базаров же, сын лекаря, вырос в другой среде: отец его читал только медицинские книги, а мать была неграмотна. Базаров презирает поэзию, искусство. Тургенев показывает: семейные традиции чтения прямо определяют культурный кругозор человека. Это иллюстрация к тезису Васильева: семья закладывает отношение к литературе.

Вывод. Общее семейное отношение к книге как к святыне, доверие к ребёнку, уважение к труду писателя — всё это иллюстрируется конкретным читательским опытом Васильева. Он читал запоем, пусть и «низкого пошиба», но именно эта литература научила его любить книгу, что в итоге и привело его к подлинной культуре.

Сочинение №3 (тип связи между примерами — противительный / сопоставительный)

Вступление. Можно ли любить литературу, читая «всё подряд»? Не вредит ли вкусу чтение приключенческих романов и детективов? Б. Васильев в своём тексте сталкивает два, казалось бы, противоположных явления: высокое, почти религиозное отношение к книге (упаковка фолиантов на коленях) и увлечение «бульварной» литературой. Проблема, которую поднимает автор, сводится к вопросу о том, как семья влияет на формирование отношения к чтению, даже когда ребёнок выбирает не самую «серьёзную» литературу.

Авторская позиция. Васильев утверждает, что семья формирует благоговейное отношение к книге вообще, а не к какой-то её разновидности. Доверие родителей, уважение к литературе как к ценности создают ту базу, на которой вырастает любое чтение: и «высокое» (фолианты гениев), и «низкое» (приключения). Автор сознательно противопоставляет эти два пласта чтения, но потом примиряет их, показывая, что даже «низкого пошиба» литература чиста в истоках и учит добру.

Пример из текста 1 (высокая литература, благоговейное отношение). В начале текста Васильев описывает, как он укладывал книги при переездах. Это были, судя по контексту, серьёзные, «великие» книги — «фолианты», труд гениев. Он становился на колени, «физически ощущал эту великую ценность», «становился на колени перед светлыми гениями» (предл. 6-7). Автор описывает отношение к литературе как к святыне, к чему-то возвышенному. Чтение является почти религиозным актом. Семья воспитала трепетное отношение к книге.

Пример из текста 2 (противопоставление — «низкого пошиба» литература). Во втором примере, который на первый взгляд противоречит первому, Васильев с гордостью перечисляет прочитанное в детстве: «Пещера Лейхтвейса», сокровища Монтесумы, «Всадник без головы», Ник Картер и другие (предл. 13-14). Это литература, которую «хорошее общество» третирует. Но автор защищает её: «Я хочу отдать должное этой, „низкого пошиба“» (предл. 19). Он противопоставляет снобистское отношение и свой личный опыт, но потом снимает противоречие: даже эта литература чиста в истоках, в ней торжествует добро, она учит уважать книгу. Таким образом, внешнее противоречие становится единством: и то, и другое — любовь к чтению, привитая семьёй.

Вывод из двух примеров и тип связи. Между примерами противительная (сопоставительная) связь. Автор намеренно сталкивает два вида чтения: почтительное обращение с «фолиантами» (высокая литература) и упоённое поглощение детективов и приключенческих романов (литература «низкого пошиба»). На первый взгляд, они противоположны. Но через это сопоставление Васильев доказывает: и то и другое — плод семейного воспитания. Родители, доверившие сыну упаковывать книги, не ограничивали его чтение по жанрам. И мальчик читал всё подряд, но именно потому, что семья приучила его уважать книгу как таковую. Противопоставление подчёркивает широту читательского кругозора, сформированного родными.

Моя личная позиция. Я полностью разделяю мысль Васильева. Часто критики презирают «лёгкое» чтение: детективы, фэнтези, фантастику. Но если в семье ребёнок научился вообще любить читать, это уже победа. А вкус придёт со временем. Мои родители тоже не запрещали мне читать «что хочу», и я благодарен им за это. Теперь я читаю и серьёзную литературу, но с теплотой вспоминаю первые прочитанные приключенческие романы.

Аргумент из литературы. Например, в повести Л.Н. Толстого «Детство» Николенька Иртеньев читает и романы, и стихи, и священные тексты — семья не ставит жёстких рамок. Толстой показывает, что именно такая свобода и уважение к книге формируют читателя. Васильев, по сути, о том же: семья создаёт общую атмосферу благоговения перед литературой, а что именно читает ребёнок — вопрос вторичный.

Вывод. Сопоставляя высокую литературу и чтение «низкого пошиба», Васильев приходит к выводу, что и то и другое — следствие семейного уклада, где книга была ценностью. Семья не выбирала за ребёнка, что ему читать, но она зажгла в нём любовь к чтению вообще. И именно эта любовь, а не список обязательной классики, оказалась главным даром.

Текст Б. Васильева

Проблематика текста Васильева состоит в том, что автор поднимает вопросы о природе культурной преемственности, о том, как формируется духовный мир человека, о месте «массовой» литературы в этом процессе. Васильев смело ломает стереотип, согласно которому любовь к чтению должна начинаться с классики. Он показывает, что для ребёнка важнее сам опыт физического, бытийного соприкосновения с книгой. Упаковывая тома при переездах, мальчик не читал их. «Фолианты встречались», но он чувствовал их вес. Это телесное, почти сакральное переживание стало фундаментом. А затем уже приходит страсть к любым книгам, которые попадают под руку, вплоть до бульварных романов. Васильев не боится говорить о «низком пошибе», потому что видит в нём честное добро, чёткую мораль, то, что формирует базовые представления о добре и зле. Автор спорит со снобами, которые «третируют» такую литературу, и утверждает, что семья, которая учит ребёнка уважать любую книгу, даёт ему больше, чем та, которая заставляет читать только «правильное». Текст Васильева — это апология доверия в воспитании. Родители не проверяли укладку книг, это воспитало ответственность. Они не запрещали читать «ерунду», и это воспитало самостоятельность. Итог: перед нами человек, который «остался стоять на коленях перед ЛИТЕРАТУРОЙ», то есть сохранил благоговение перед словом на всю жизнь. Это и есть главный ответ на вопрос о роли семьи в формировании отношения к чтению: не навязывание, не контроль, а собственный пример, доверие и создание атмосферы, где книга — не предмет мебели, а живая, весомая, почти священная реальность.

Отца часто переводили с места на место, и мы привыкли собираться. Все переезды, как правило, совершались внезапно, громом среди ясного неба. Отец приходил со службы, как обычно, и не с порога, не вдруг, а сняв сапоги, ремни и оружие, умывшись и сев за стол, припоминал, точно мимоходом:

— Да, меня переводят. Выезжаем послезавтра.

И начинались сборы, лишенные лихорадочной суматохи, потому что каждый знал, что делать. Мне, например, полагалось укладывать книги. Возникла эта особая ответственность, когда я был ростом с ящик, но и тогда никто не проверял моей работы: родители старомодно считали, что недоверие унижает человеческую личность.

Это-то я теперь понял, что они так считали, а тогда, кряхтя и сопя — фолианты встречались! — осторожно снимал книги с полок, волок их к ящикам и старательно укладывал ряд за рядом. И дело даже не в том, что мне доверяли упаковывать единственную ценность не только нашей семьи, но и вообще всего человечества, как я тогда сообразил, — дело в том, что я физически, до пота и ломоты в неокрепших мускулах ощущал эту великую ценность. Я по детскому, первому, а следовательно, и самому прочному опыту узнал, сколь весом человеческий труд, завещанный людям на века. И, становясь перед книгами на колени — иначе ведь не упакуешь, — я еще бессознательно, еще не понимая, но уже чувствуя, становился на колени перед светлыми гениями всех времен и народов.

…Кажется, я так и остался стоять на коленях перед ЛИТЕРАТУРОЙ. И сейчас, возвращаясь с ярмарки, горжусь, что меня хватило на это при всех несуразностях и печалях бытия.

Учился я огорчительно и потому, что часто менял школы, и потому, что никогда не был усидчив, и потому, что отличался памятью, обладал изрядным запасом слов и быстро наловчился рассказывать не то, о чем меня спрашивали, а то, что я знал. Скажем, если вопрос касался Америки, я старался соскользнуть либо на Колумба,

либо на Кортеса, либо на Пизарро. А рассказывать с бабушкиной легкой руки я навострился, на ходу сочиняя то, чего не было, но что могло бы быть. Это позволяло кое-как перебираться из класса в класс, а причиной всему была моя почти пагубная страсть: я читал. Читал везде и всегда, дома и на улице, во время уроков и вместо них. Читал все подряд, в голове образовалась полная мешанина, но постепенно все сложилось, я вынырнул из литературной пучины и смог оглядеться.

Годам к восьми я все знал о «Пещере Лейхтвейса» и тайнах тугов-душителей, о сокровищах Монтесумы и бриллиантах Луи Буссенара; я скакал за всадником без головы, отбивался от коварных ирокезов, рыл подземный ход вместе с Эдмоном Дантесом. Моими личными друзьями были Ник Картер, Джон Адаме и Питер Мариц, юный бур из Трансвааля. И обо всем этом я часами рассказывал в темных подвалах приятелям-беспризорникам, упиваясь не только самим рассказом, но и возможностью прервать его на самом интересном месте:

— Пить охота.

И не признающая никого и ничего вольница бросалась за водой без всякого промедления. Я на практике познал то, что много позднее вычитал у Ницше: «Искусство есть форма властвования над людьми…»

Мы привыкли третировать литературу, так сказать, «низкого пошиба» куда с большим усердием, чем подобное ей в кино, на телевидении или в театре. Такова традиция, признак хорошего тона и т. п. Я все понимаю, я не стремлюсь быть оригинальным, но я хочу отдать должное этой, «низкого пошиба». И не только потому, что она учит уважать книгу и — выражаясь толстовским языком — «полюблять» ее, а потому, что она чиста в истоках своих. В ней всегда торжествует добро, в ней всегда наказуем порок, в ней прекрасны женщины и отважны мужчины, она презирает раболепство и трусость и поет гимны любви и благородству. Во всяком случае, такова была она, эта литература, в дни детства моего.