Анализ стихотворения «Определение поэзии» (Борис Пастернак)

Попробуйте дать определение поэзии. Что вы скажете? «Рифмованные строчки», «высокое искусство», «способ выражения чувств»? Скучно, банально и, главное, неверно. Пастернак, человек, который слышал музыку в треске льдинок и видел драму в гороховом стручке, в своем «Определении поэзии» поступает как фокусник: он не объясняет, что такое поэзия, а заставляет её звучать прямо здесь и сейчас. Это стихотворение — не лекция, а сеанс гипноза. Читатель и опомниться не успевает, как уже согласен, что поэзия — это «слезы вселенной в лопатках», хотя, казалось бы, при чём здесь кулинария и анатомия? Разберемся.

История создания

Стихотворение входит в цикл «Тема и вариации» (1923 год), а вообще относится к раннему Пастернаку — времени, когда он еще не устал от славы и не начал писать роман, который принесет ему Нобелевскую премию и травлю. 1923 год — это советское «новоэкономическое» время, эпоха конструктивизма, громких лозунгов и попыток превратить искусство в чертеж. А Пастернак, бывший футурист (но не такой эпатажный, как Маяковский), пишет вещь, которая плюет на любые чертежи. Он как будто говорит: «Поэзию нельзя определить — её можно только перечислить, как набор безумных предметов».

Любопытно, что Пастернак в юности готовился стать композитором (учился у Скрябина), и эта музыкальная жилка здесь видна невооружённым глазом — даже если глаз не вооружён, а просто уставлен в текст. «Свист», «щелканье», «поединок соловьев», «Figaro» — поэзия для него прежде всего звук, а не смысл. Но звук, который рождает смысл, как взрыв рождает звезду.

Жанр, направление, размер

Жанр формально — философское стихотворение с элементами метаописания (стихи о том, что такое стихи). Но по сути это поэтический манифест, только без пафоса. Пастернак не провозглашает, а набрасывает: вот, смотрите, поэзия — это это, это и вот это. Причем набрасывает с такой скоростью, что у читателя рябит в глазах.

Направление — ранний Пастернак, которого литературоведы мучительно относят то к футуризму, то к имажинизму, то к модернизму. На самом деле это уникальный сплав: от футуризма — разрыв привычных связей, «сдвинутая» метафора; от символизма — глубина и многозначность; от акмеизма — любовь к предметному миру (горох, льдинки, грядка). Но Пастернак — это отдельная галактика, где законы физики работают иначе. Если бы он был художником, его бы назвали кубистом, который рисует звуки.

Размер — трёхстопный анапест (двусложный размер с ударением на третьем слоге). Это размер вальса, танца, кружения. Случайно ли? Вряд ли. Поэзия у Пастернака — это не статичное определение, а движение, скачок, полёт. Анапест придает строфам лёгкость и одновременно какую-то заклинательную ритмичность. Попробуйте прочитать первые две строчки: «Это — кру́то нали́вшийся сви́ст» — ударения падают на каждый третий слог, создавая эффект раскачивания. Но Пастернак тут же сбивает ритм переносами (анжамбеманами), например: «Это — с пультов и с флейт — Figaro / Низвергается градом на грядку». Слово «Figaro» буквально падает со сцены в огород — и ритм спотыкается, изображая это падение. Гениально.

Композиция

Композиционно «Определение поэзии» — открытый каталог, который внезапно переходит в трагическую коду. Стихотворение можно разделить на три части.

1. Первая часть (строфы 1-2) — перечисление через анафору «Это —». Пастернак работает как аукционист: «Это — свист, это — щелканье, это — поединок…» Читатель не успевает осмыслить один образ, как ему вбрасывают следующий. Темп бешеный. Причем образы нарастают от конкретных звуков («свист», «щелканье») к почти космическим («слезы вселенной в лопатках») и наконец к культурному взрыву («Figaro низвергается градом на грядку»). Это как если бы кто-то смешал Моцарта, мороженое и астрофизику.
2. Вторая часть (строфа 3) — смена регистра. Анафора «Это —» исчезает, сменяясь другой конструкцией: «Всё, что ночи так важно сыскать…». Здесь поэзия предстает как ночное погружение, ныряние «на глубокие купаленные донья». Образ становится более интимным, почти мистическим: звезда на «трепещущих мокрых ладонях». Композиционный сдвиг: от шумного, карнавального «свиста» и «Figaro» к тишине и трепету.
3. Третья часть (строфа 4) — полный переворот. Пастернак вдруг останавливает каталог и выдает совершенно неожиданную концовку: «Площе досок в воде — духота… ан вселенная — место глухое». Это как если бы экскурсовод, который весело показывал вам залы музея, вдруг сказал: «А вообще, господа, всем наплевать на эти шедевры». Поэт признаёт: все эти «свисты», «звезды» и «Figaro» — это крик в пустоте. Вселенная не слушает. И вот этот трагический финал переворачивает всё предыдущее веселье. Композиция построена на обмане ожиданий: сначала тебе кажется, что поэзия — это фейерверк, а потом выясняется, что фейерверк никто не смотрит.

Образы и символы

Пастернак не использует образы как украшения. Каждый образ здесь — маленькая бомба.

1. «Круто налившийся свист». Свист обычно резкий, а тут «налившийся» — густой, сочный, почти материальный. Это звук, который можно попробовать на вкус. Пастернак заставляет синестезию работать на полную мощность.

2. «Щелканье сдавленных льдинок». Ледяная крошка под ногами, звон стекла, хрупкость. Поэзия здесь — это то, что может треснуть, но при этом музыкально.

3. «Двух соловьев поединок». Соловьи обычно поют дуэтом, а тут — «поединок». Поэзия как состязание, как спор, как борьба голосов. И это гораздо ближе к реальности, чем идиллия: каждый настоящий поэт бьется с предшественниками и современниками, даже если поет красиво.

4. «Сладкий заглохший горох». Вот это перл! Горох может быть «сладким» (сорт), может «заглохнуть» (перестать расти), но как это связано с поэзией? А так, что поэзия — это что-то недозревшее, остановившееся, но всё ещё сладкое. И ещё — это горох в стручке, то есть поэзия как нечто свернутое, закрытое, требующее вскрытия.

5. «Слезы вселенной в лопатках». Абсолютно безумный образ. «Лопатки» — это и кулинарные лопатки (переворачивать блины?), и анатомические (часть скелета). «Слезы вселенной» — это звезды? Космическая грусть? И всё это помещается в «лопатках» — мелких, бытовых предметах. Пастернак показывает, что поэзия способна ужать космическую трагедию до кухонной утвари.

6. «Figaro низвергается градом на грядку». Это отсылка к опере Моцарта или Россини (свадьба Фигаро). Фигаро — персонаж веселый, хитрый, энергичный. И вдруг он «низвергается градом» — падает как град (атмосферное явление) или как град (множество ударов)? И всё это — на грядку, в огород, в низкую реальность. Поэзия — это когда высокое искусство (опера) с треском падает в грязь, но от этого становится только лучше.

7. «Звезда на трепещущих мокрых ладонях». Образ человека, который поймал звезду, как светлячка. Но ладони «трепещут» (от волнения или холода), и они «мокрые» (после ныряния). Поэзия — это хрупкая добыча, которую не удержать, но страшно выпустить.

8. «Вселенная — место глухое». Ключевой образ. Космос равнодушен. Никому нет дела до твоих соловьев и звезд. И в этом трагическом осознании — последнее, самое важное определение поэзии: это крик в пустоте, который тем не менее звучит.

Темы и проблемы

Пастернак поднимает несколько тем, но решает их не академически, а экзистенциально — на грани отчаяния и восторга.

• Тема природы поэзии. Что делает стихи стихами? Не рифма и не ритм, а способность ухватить невыразимое — «слезы вселенной», «поединок соловьев».

• Тема творчества и бессознательного. Ночные нырки, «купаленные донья», «глубокие» слои — поэзия рождается из тьмы, из подсознания, из воды.

• Тема одиночества творца. «Вселенная — место глухое» — никто не просил поэта стараться. Это его личный выбор — донести звезду до садка, зная, что никто не хлопнет.

• Тема соотношения высокого и низкого. Опера падает на грядку, звезда оказывается на кухне, космические слезы — в лопатках. Поэзия не брезгует бытом.

• Тема коммуникации. Можно ли вообще передать то, что чувствуешь? Или поэт — как соловей, который поет только потому, что не может молчать, даже если его никто не слышит?

Основная идея

Главная мысль «Определения поэзии» парадоксальна и жестока одновременно: поэзия — это бессмысленный, прекрасный, оглушительный жест в сторону абсолютно глухой вселенной.

Пастернак не утешает читателя. Он говорит: да, никто не оценит. Да, твой «Figaro» упадет в грязь. Да, звезду, которую ты вынес на ладонях, никто не заметит. Но сам процесс — этот свист, это щелканье, этот поединок, это ночное ныряние — и есть поэзия. Не результат, не публикация, не слава, а момент, когда ты слышишь мир и отвечаешь ему, даже если он тебя не слышит.

Вторая, более скрытая идея: поэзия — это способ сделать вселенную неглухой. Хотя бы на время, хотя бы для одного человека. Когда ты читаешь «Определение поэзии», космос перестает быть равнодушным — потому что Пастернак силой своего безумного языка заставляет звезды хохотать, а льдинки — щелкать. Он создает иллюзию диалога там, где его нет. И эта иллюзия — единственное, что спасает.

Третья идея (уже почти этическая): поэзия не определяется, а совершается. Пастернак не даёт определения, он даёт список действий: свистеть, щелкать, нырять, нести звезду, падать с флейты на грядку. Поэзия — это глагол, а не существительное. Это процесс, а не объект.

Средства выразительности

Пастернак здесь работает как ювелир-абстракционист: каждое слово сдвинуто с привычного места, каждая метафора — риск.

1. Анафора «Это —» (повтор в начале строк). Создает эффект заклинания, каталогизации, почти судебного протокола. Но содержание протокола — безумное.

2. Синестезия (смешение чувств):

   • «Круто налившийся свист» — звук, который имеет форму («круто») и текстуру («налившийся»).

   • «Сладкий заглохший горох» — вкус и осязание (заглохший — тактильное ощущение остановки).

3. Неологизм и редкое слово:

   • «Купаленные донья» — от глагола «купалить» (редкий диалектизм, означающий «окунать, макать»). Пастернак реанимирует архаику, чтобы создать ощущение глубины.

4. Метафора развернутая:

   • Вся третья строфа — метафора ночного ныряния за звездой. «Купаленные донья», «трепещущие мокрые ладони» — единый образ поэта-ныряльщика.

5. Оксюморон:

   • «Слезы вселенной в лопатках» — космос и кухонная утварь.

   • «Площе досок в воде — духота» — плоскость и духота (обычно духота — это плотность).

6. Звукопись (аллитерация):

   • В первой строфе — свистящие и шипящие: «круто налившийся свист», «щелканье сдавленных льдинок». Имитация свиста и треска.

   • Во второй строфе — сонорные (л, м, н): «слезы вселенной», «лопатках», «низвергается градом на грядку». Создают ощущение мягкого падения.

7. Инверсия:

   • «Всё, что ночи так важно сыскать» (вместо «всё то, что ночь хочет сыскать»).

   • «Небосвод завалился ольхою» — необычный порядок, придающий строке эпическую тяжесть.

8. Разговорное «ан»:

   • «Ан вселенная — место глухое». «Ан» — архаичный союз, означающий «однако», «но вот». Он создаёт эффект внезапной смены интонации: от поэтического пафоса к горькой усмешке.

9. Парадокс:

   • «Этим звездам к лицу б хохотать» — звездам, которым положено сиять, приличествовало бы смеяться. Но они не смеются. Поэзия, таким образом, — это смех там, где смеяться некому.

«Определение поэзии» — это манифест, написанный шёпотом и свистом. Пастернак не объясняет поэзию — он показывает её под микроскопом, и в этом микроскопе мы видим льдинки, горох, лопатки и вселенскую тоску. Если после этого стихотворения вам захочется написать стихи — знайте: вы всё правильно поняли. Если нет — перечитайте, пока не засвистите.