Кабинет Собакевича в поэме «Мертвые души» (Н.В. Гоголь)
(359 слов) У Собакевича нет кабинета. И это поразительно, ведь у помещика, который торгуется за каждую копейку, который составляет список мертвых душ с «аккуратностью и точностью», нет своего письменного убежища, где он мог бы вести дела. Нет комнаты, где он оставался бы наедине с бумагами, мыслями, совестью. Потому что совести нет. А бумаги он пишет там же, где ест и спит — в гостиной, среди греческих полководцев с «неслыханными усами».
Но если кабинета нет, то есть бюро. Пузатое, ореховое, стоящее «на пренелепых четырех ногах». Чичиков вглядывается и видит: «совершенный медведь». То же слово, что и о хозяине. Не стол для письма, а зверь, прикинувшийся мебелью. Это очень точная деталь. Собакевич — хищник, как и все, что его окружает. Он привык охотиться и добиваться своего.
И Гоголь говорит о важном обстоятельстве:
«Каждый предмет, каждый стул, казалось, говорил: «И я тоже Собакевич!»»
Как мы видим, это была кульминация. Вещи кричат о своем родстве с хозяином. Кабинет (пусть и воображаемый) — это место, где вещи должны служить человеку. Здесь же человек служит вещам. Он такой же тяжелый, неповоротливый, грубо сколоченный. Бюро не для записей — бюро для демонстрации: смотрите, я прочен. Я ничего не боюсь, кроме легкости, изящества, души. Однако эти проявления Собакевичу не угрожают. Он уже омертвел духовно.
Но самое страшное происходит позже, когда сделка свершилась. Собакевич
«подошел к бюро и собственноручно принялся выписывать всех не только поименно, но даже с означением похвальных качеств».
Он пишет список мертвых крестьян и словно воскрешает их на миг. Михеев, Пробка Степан, Милушкин… Он помнит каждого. Для него эти души — товар, но товар особый, качественный. Он гордится ими, как гордится своим домом, своей решеткой, своим бюро-медведем. Вот она, логика Собакевича: мертвые для него реальнее живых. Потому что мертвых можно пересчитать, описать, продать. Живые — слишком сложны, слишком беспокойны. Они не умещаются в его крепкий, неуклюжий порядок.
Нет кабинета — нет и души. Есть бюро, есть стулья-медведи, есть дрозд в клетке, похожий на хозяина. И когда Чичиков уезжает, он думает: «Кто уж кулак, тому не разогнуться в ладонь!» Кабинет не разогнешь. Бюро не превратится в письменный стол изящной работы. Собакевич не сядет за него с чистой бумагой и не напишет: «Живу. Дышу. Каюсь». Потому что писать нечем. Перья давно сломались о тяжесть этого дома.
