Гиперболы в поэме «Песнь о Роланде»
(712 слов) Средневековый эпос — жанр, в котором скромность не числится среди добродетелей. Но даже на фоне собратьев «Песнь о Роланде» выделяется размахом: в ней преувеличивают системно, с инженерной последовательностью, так что гипербола перестаёт быть украшением и становится способом мыслить. Разобрать её — значит понять, как этот текст устроен изнутри, потому что в «Песни о Роланде» гипербола выполняет работу, которую в современной литературе выполняют психология, портрет и авторский комментарий.
Начнём с чисел, потому что они бросаются в глаза первыми и чаще всего вызывают снисходительную усмешку. Двадцать тысяч французов в арьергарде, четыреста тысяч сарацин в засаде, сто тысяч в войске Марсилия, сорок тысяч в одном только полку Балигана, семьсот верблюдов с данью, четыреста мулов с золотом, пятьдесят возов, которых не хватит, чтобы всё это увезти. Уже в первых песнях Бланкандрен уверяет, что триста тысяч сарацин утонули в море, не успев отплыть. Современный читатель привычно списывает это на наивность: мол, средневековый сказитель не умел считать. Но числа в поэме не хаотичны, а иерархичны и соотносятся друг с другом.
Второй слой — гипербола удара. Эпос доходит до анатомического гротеска: Роланд одним ударом рассекает всадника вместе с седлом и хребтом коня, так что клинок увязает в крупе под попоной; Оливье сшибает Жюстена вместе с золочёным седлом и ломает хребет его лошади; Турпен пробивает щит, украшенный карбункулами, добытыми сатаной, и пронзает всадника насквозь. Взглянуть бы вам, как он громит арабов, как труп на труп мечом нагромождает! — приглашает рассказчик, и мы понимаем, что это не отчёт о битве, а каталог невозможного. Но интересно другое: гипербола решает конкретную задачу — показать, что герой в бою перестаёт быть человеком и становится силой природы. Когда эта сила гибнет, гибнет и мир — и вот уже над всей Францией бушует буря.
Третий слой — звук. Рог Роланда разносится на тридцать миль, его слышат и в ущельях, и за перевалом; шестьдесят тысяч французских труб отвечают ему так, что «казалось всем, что с ними трубят холмы, а мрачные долины гремят в ответ». Сама география становится резонатором. А когда Роланд трубит в последний раз, гипербола переходит в физиологию: с губ стекает густая кровь, от натуги лопается висок, мозг начинает вытекать ушами. Это попытка изобразить цену звука и цену слова, которое произнесено слишком поздно.
Четвёртый слой — природа и космос. Когда гибнет Роланд, над Францией разражается буря: от Ксантена до нормандских скал, от Безансона до Уиссана не остаётся города, где не трещат стены и где в полдень не царит полночный мрак; град хлещет крупнее яйца, земля колеблется, и люди решают, что настал день Страшного суда. Рассказчик тут же поправляет их: ошиблись люди, не дано им знать, что это скорбь и плач по Роланду. Перед нами редчайший случай, когда гипербола прямо объясняется как метафизика: природа соучаствует в моральном суде. То же с остановленным солнцем, когда Карл мстит за племянника, и с вещими снами императора, где медведь и леопард терзают его, а тридцать тысяч грифов мчат на французское войско.
Пятый слой — гипербола горя. Двадцать тысяч человек падают без чувств, узнав о гибели арьергарда; Карл рвёт седую бороду, рыдает ручьями слёз, и с ним плачет вся стотысячная рать. На современный вкус это уже перебор: слишком много слёз и обмороков. Но именно здесь гипербола превращает частную утрату в общенациональную, а императора — из полководца в человека, который не стыдится горя. Когда рассказчик сообщает, что от горя двадцать тысяч человек замертво упали, он не преувеличивает чувство — он укрупняет его, чтобы оно стало видно.
А теперь самое интересное — то, что гипербола в этой поэме имеет границы, и они расставлены очень точно. Умирающий Роланд бьёт своим Дюрандалем по мраморной глыбе десять раз — и меч не щербится, камень остаётся цел. Он бьёт по красной глыбе, по серой — сталь лишь звенит и отскакивает. В мире, где одним ударом рассекают всадника и коня, меч почему-то не может разрубить камень. Это сознательный отказ от преувеличения: важно, чтобы Дюрандаль остался невредим, потому что его нельзя отдать врагам. Там, где гипербола противоречила бы смыслу, она отступает. То же в сцене, где обезумевший от ран Оливье бьёт Роланда по шлему: удар страшен, шлем рассечён, но «сталь, по счастью, не задела лба». Поэма умеет вовремя остановиться.
Зачем всё это нужно? Ответ, на мой взгляд, прост и не имеет отношения к литературной технике. Эпос писал не отчёт о войне, а икону, которая не обязана быть правдоподобной. Средневековый читатель не верил в четыреста тысяч сарацин буквально, зато убеждался, что мир делится на горстку правых и море неправых, и гипербола делала эту веру видимой.
