Прозаический перевод книги «Песнь о Роланде»

Далеко не всем людям удобно читать большие поэтические тексты. Сюжет ускользает, детали забываются, герои теряют индивидуальные черты. Что делать? Многомудрый Литрекон представляет прозаический перевод книги «Песнь о Роланде». Приятного просвещения!

Часть I. Совет в Сарагосе

Семь лет император Карл Великий воевал в Испании. Он взял все города и замки горной страны до самого моря, снёс стены, разрушил башни, и лишь Сарагоса, стоящая на высоком холме, оставалась в руках мавров. Ею правил король Марсилий, не признававший Христа: он чтил Магомета и Аполлона, но час расплаты, как говорят, уже близился к нему.

Однажды в летний зной Марсилий вышел в плодовый сад, чтобы найти прохладу, и лёг на мраморное ложе. Вокруг него собралось больше двадцати тысяч мавров. Он обратился к своим герцогам и графам с горькой речью: император Карл идёт на него войной, привёл из милой Франции несметное войско, а у Марсилия нет ни сил, ни людей, чтобы дать отпор. Он просил совета, как избежать и смерти, и позора.

Все молчали. Лишь Бланкандрен, правитель Вальфонда, человек, славившийся и умом, и храбростью, и уменьем говорить при дворе, вызвался помочь. Он сказал: не надо страшиться; следует отправить к гордому Карлу послов с клятвой в вечной дружбе, послать богатые дары — медведей, львов, борзых псов, сотни линялых соколов, верблюдов и мулов, гружённых золотом, которого не свезти и на пятидесяти возах. Пусть Карл заплатит этим своим наёмникам и уйдёт обратно в Ахен. Надо обещать, что в Михайлов день Марсилий сам явится к нему, примет христианский закон и станет его верным слугой; а если Карл потребует заложников — дать их, хотя бы двадцать, и Бланкандрен первый отдаст собственного сына. Лучше пусть эти юноши погибнут в чужой земле, чем маврам потерять славу, земли и честь и пойти по миру с нищенской сумой. Мавры одобрили совет.

Бланкандрен поклялся своей десницей и бородой, что французы снимут лагерь и уйдут во Францию, разойдутся по домам, а Карл вернётся в Ахен и будет ждать Михайлова дня. Но срок пройдёт — и он не услышит о Марсилии ни слова. Карл горяч и гневлив, он отрубит головы заложникам; но лучше уж им лишиться голов, чем маврам потерять милую Испанию и мыкать горе, как бездомным нищим.

Марсилий распустил совет и призвал к себе Кларена из Балагета, Эстрамарена, Эдропена, Приамона, бородатого Гарлана, Магея, Машине, Мальбьена Заморского, Жоюнье и Бланкандрена. Он велел им ехать к Карлу, который осаждает Кордову, нести в руках масличные ветви — знак смирения и дружбы — и мирить его с маврами; за это он обещал им серебро, золото, земли и всякое добро. Послы ответили, что заслужат награду.

Марсилий отпустил их, наказав наломать ветвей с олив и ехать просить Карла пощадить мавров ради Бога. Он обещал, что не пройдёт месяца, как сам явится с тысячью своих людей, и пусть Карл велит крестить их; он будет служить ему всю жизнь, а заложников даст, если потребуют. Бланкандрен подтвердил, что так и надо. Марсилий приказал привести белых мулов — десять из них прислал в дар король Сватильский — и на каждого надели золочёную уздечку. Послы сели в серебряные сёдла, взяли масличные ветви и поехали к французскому королю. Изменники ехали с коварством, и Карлу не уберечься от их козней.

Часть II. Посольство к Карлу

А Карл был радостен и горд: он взял приступом Кордову, снёс башни, разбил стены баллистами и щедро оделил войско добычей — оружием, золотом и серебром. Мавров в городе не осталось: кто не погиб в бою, тот принял крещение. Король сидел в плодовом саду. При нём были Роланд, Оливье, спесивый Ансеис, герцог Самсон, Жоффруа, носивший в бою знамя Карла, Жерен, Жерье и другие отборные бойцы — всего пятнадцать тысяч храбрецов. Одни отдыхали на шёлковых коврах, другие играли в кости за столом, старшие склонялись над шахматной доской, младшие забавлялись потешным боем. Под сосной, где цвёл шиповник, стоял золотой чеканный трон, на нём сидел Карл. Он был седовлас и седобород, статен и величав лицом, и издалека его легко было узнать. Послы сошли с коней и, как подобает, поклонились ему.

Первым заговорил Бланкандрен. Он приветствовал Карла именем великого Бога, которого все должны чтить, и передал слова Марсилия: тот будто бы понял, что христианский закон благ и чист, и предлагает дары — верблюдов, львов, медведей, борзых псов, десять сотен линялых ловчих птиц, а на мулах столько казны, что не вместить и в пятьдесят возов. У Карла будет чем заплатить наёмникам. Немало лет он провёл в этой земле, пора ему вернуться в Ахен, и туда вслед за ним придёт сам Марсилий.

Император поднял руки к небу и в раздумье опустил голову. Он долго молчал, вперив взор в землю, — он любил взвешивать ответ не спеша. Потом сурово взглянул на посла и сказал: речь его красна, но Марсилий — заклятый враг. Какую поруку он даст, что уста посла не солгали? Бланкандрен ответил: дадут заложников, хоть десять, хоть двадцать, первых среди мавров; он сам пошлёт сына хоть на казнь. Пусть Карл возвращается в Ахен, а король Марсилий в Михайлов день, в праздник спасения на водах, явится туда и в купели примет христианский закон. Карл воскликнул: «Дай Бог ему спастись!»

День был прекрасен, закат горел огнём. Белых мулов отвели в конюшню. Карл приказал разбить в саду шатёр, поместил в нём десять послов и приставил к ним двенадцать добрых слуг. Послы проспали до зари. Карл встал с рассветом, поспешил в церковь, всё утро провёл у святой обедни, потом сел в саду под сосной и велел звать баронов на совет — он не привык решать дела без них.

Часть III. Совет баронов

Под сосной собрались Турпен, архиепископ Реймсский, герцог Ожье, Ришар, старик Анри, граф Аселен Гасконский, Жерен, Тибо Реймсский, Жерье, Милон, кузен Тибо, и граф Роланд; с ним пришёл знатный и отважный Оливье. Собралось больше тысячи человек. Пришёл и Ганелон, которому суждено было стать причиной многих бед.

Император сказал: Марсилий прислал послов и сулит богатые дары — верблюдов, медведей, львов, гончих, сотни соколов, золота на пятьдесят возов; взамен он просит, чтобы Карл ушёл домой, а сам клянётся прибыть в Ахен, принять крещение и получить свой край в лен от Карла. Но, может быть, он хочет обмануть. Французы отвечали: «Будем осторожны».

Роланд не одобрил этих речей. Он поднялся и стал перечить королю: Марсилию верить нельзя. Семь лет воюют они в Испании; он, Роланд, добыл Карлу Коммибль и Нопль, взял Пину, Вальтерну, Балагет, Севилью и Туделу. А Марсилий и прежде был изменником: уже присылал пятнадцать мавров с масличными ветвями, которые держали такие же речи и просили совета; тогда французы, глупцы, поверили их лести, и Карл послал к неверным двух своих графов, Базана и Базилия, — а Марсилий предал их казни в Альтилье. Пусть король, как встарь, бьёт арабов без пощады, ведёт рать на Сарагосу и стоит под нею хоть до смерти, но отомстит за послов.

Карл поник головой, мял бороду и теребил усы, не спеша отвечать племяннику. Тогда вскочил Ганелон и сказал королю: не верьте Роланду — он кичлив; не верьте ни ему, ни мне, ни прочим, а верьте своим ушам. Марсилий желает заключить мир, вложить руки в руки Карла, как вассал, и просить Испанию в лен, и перейти в христианскую веру. Кто склоняет короля к отказу, тот ни во что не ставит жизнь французов; не слушайте гордецов, пусть вами руководит мудрость.

Тогда поднялся Немон, седовласый и старый, но самый славный вассал при дворе. Он сказал: граф Ганелон рассудил разумно и подал благой совет; не надо отвергать просьбу мавра. Марсилий проиграл войну: его твердыни сожжены, баллисты разбили их в прах, он потерял и рать, и города, и просит пощады. Грешно её не дать. Надо отправить к нему посла, и если он готов прислать заложников, пора кончать великую войну. Французы воскликнули: «Герцог прав!»

Карл попросил совета, кого послать к Марсилию. Немон предложил себя и попросил перчатку и жезл. Король ответил: вы здесь умнее всех, но клянусь седой бородой, я вас не отпущу; пока вас не зовут, извольте сесть.

Карл снова спросил, кого послать. Роланд вызвался ехать. Оливье возразил: не быть тому, Роланд надменен и нравом крут, он затеет там ссору; если угодно королю, поедет он, Оливье. Карл крикнул: «Молчите оба! Ни одного из вас я не отпущу. Клянусь усами и бородой, посла из пэров я не изберу». Французы притихли.

Тогда поднялся Турпен Реймсский. Он сказал: нельзя посылать баронов — семь лет они воюют в этом краю, хлебнули горя и лишений всласть; дайте жезл и перчатку ему, он сам доставит ответ мавру и посмотрит, каков враг с лица. Король в сердцах прикрикнул на него: сядьте на ковёр и молчите, пока вас не спросили.

Карл сказал: отважные бароны, укажите мне того, кто достоин быть послом к Марсилию. Роланд ответил: «Ганелон, мой отчим». Французы молвили: он на это годен, лучше посла не найти. Ганелону стало страшно. Он сбросил плащ, подбитый горностаем, остался в шёлковом камзоле. Лицом он был горд, очи сверкали, стан широкий в бёдрах был на диво строен, и пэры не сводили с него глаз. Он сказал Роланду: безумец злобный, всем известно, что я твой отчим; из-за тебя меня посылают к Марсилию, но если Бог поможет мне вернуться, я воздам тебе так жестоко, что ты будешь помнить это до смерти. Роланд ответил: с ума свела вас гордость; всем известно, что угрозы мне не страшны; кто всех мудрей, тот и должен быть послом, но я заменю вас, если Карл позволит.

Ганелон сказал: ты мне не замена, ты мне не сеньер и не ленник; император отдал приказ, и я поеду в Сарагосу, наделаю безумств у неверных, чтобы отвести немного сердце. Роланд услышал и закатился смехом. Ганелон услышал этот смех — сердце у него зашлось от злобы, он едва не упал без чувств. Он сказал графу: знай, я тебе недруг; ты виноват, что меня избрали послом. Перед праведным королём он заявил, что готов исполнить его волю. Карл сказал: сердиться вам грешно.

Ганелон сказал: я вижу, мне надо ехать к маврам; кто послан туда, тому нет возврата. Король, я женат на вашей сестре, у нас родился красавец сын Балдуин, он будет удальцом; прошу отдать ему мой лен, а мне сына уже не видать. «Не в меру нежны вы, — ответил король. — Пора ехать, раз я повелел».

Карл сказал: приблизьтесь, Ганелон, чтобы я вручил вам жезл и перчатку; вы слышали, вас избрали послом. Граф ответил: Роланд всему виной; он будет мне ненавистен по гроб; я враг и Оливье, с кем он дружит, и всем пэрам, которые его любят; при вас я бросаю им вызов. Король ответил: умерьте злость; вы пойдёте, раз приказал король. «На смерть пойду, — сказал Ганелон, — как пошли Базан и брат его Базилий».

Король снял правую перчатку. Ганелон взял её и уронил наземь. Все молвили: что же будет, о создатель; это посольство сулит нам несчастье. «Увидим», — ответил Ганелон.

Он попросил позволения ехать, потому что долг велит. Король ответил: «С вами я и Бог», осенил его крестом, протянул жезл и вручил письмо.

Часть IV. Предательство

Ганелон ушёл в свой шатёр, пересмотрел воинский припас, облёкся в лучший доспех, надел златые шпоры, привесил к бедру добрый меч Морглес, сел на скакуна Ташбрюна, а стремя подал ему дядя Гюннемер. Вокруг стояли рыцари в слезах и тоске. Они говорили: граф, вас послали на смерть; давно вы при дворе, вас считают славным бароном; того, кто избрал вас послом, сам Карл не защитит от мести; вас должен был поберечь граф Роланд, ведь вы столь знатный человек. Мы все поедем за вами. «Бог упаси, — ответил Ганелон. — Лучше погибнуть одному, чем всем. Когда будете в родной стране, поклонитесь от меня жене, и Пинабелю, моему другу и пэру, и Балдуину, моему сыну: он ваш сеньер, покинуть его — грех». И он поскакал своей дорогой.

В тени высоких олив он ехал рядом с сарацинскими послами; Бланкандрен нарочно задержался. Мавр завёл ловкую беседу и сказал: дивлюсь я Карлу; он занял Апулию и Калабрию, смирил англов за солёным морем, заставил их платить дань святому Петру, — но зачем он пришёл в наши земли? Граф ответил: так, видно, он желает; с ним никому не под силу тягаться.

Араб сказал: французы благородны, лишь те из ваших вельмож злобны, кто подстрекает Карла на раздоры и зря тревожит и его, и народ. Граф ответил: нет у нас подобных; один Роланд хочет позора. Однажды, когда король скрывался в тени от зноя, его племянник в панцире подошёл к нему, только что разграбив Каркасону, и поднёс ему румяное яблоко со словами: «Вот так же, государь, я поднесу вам разом все короны». Пора укоротить ему норов; он каждый день рискует головой; убить его — и прекратятся войны.

«Жесток Роланд! — воскликнул сарацин. — Ужели он хочет всех поработить и завоевать все страны? Где он найдёт для этого рать?» Ганелон ответил: французы с ним, они ему верны и он им мил; он не жалеет для них золота, дарит им брони, мулов, шёлк, коней, готов сделать всё, что велит Карл, — хоть до Востока покорить весь мир.

Так ехали араб и Ганелон, пока не поклялись друг другу, что Роланд заплатит головой. Вот посол прискакал в Сарагосу, сошёл с коня у тиса перед дворцом. Там, под сосной, в тени стоял престол, устланный александрийской парчой; на нём сидел король Испании, вокруг — двадцать тысяч арабов, но никто не вымолвил слова: всем не терпелось услышать новости. Вошли Бланкандрен и Ганелон.

Бланкандрен подступил к престолу и сказал: пусть хранят вас Магомет и Аполлен, которого мы чтим; я изложил Карлу вашу волю, но он лишь воздел руки к небу и восхвалил своего Бога; к вам послан этот французский граф, он знатен и в чести у короля; пусть скажет, что привёз — войну или мир. Марсилий велел послу говорить.

Ганелон обдумал ответ и повёл речь, как человек с умом, — не впервые ему было быть послом. Он сказал: пусть хранит вас Бог, преславный и чтимый всеми; Карл, мой владыка, объявляет вам: если примете святой закон Христов, он даст вам в лен пол-Испании; а если не согласитесь, он велит схватить вас, связать и увезти в стольный Ахен, где вас ждут суд, гибель и позор. Король арабский пришёл в гнев, занёс над послом златоперый дрот, но вельможи его удержали.

Марсилий изменился в лице и потрясал дротом над посланцем. Граф увидел это и схватился за меч, вынул его из ножен на два пальца и сказал: ты светел и прекрасен; пока тобой, мой меч, я препоясан, император не скажет, что я один принял смерть в чужом краю: со мной погибнут лучшие из мавров. Арабы закричали: разведите их. Синклит унял Марсилия, король снова сел на трон. Альгалиф воскликнул: так нельзя, вы зря заносите дрот на посла, вы должны не грозить ему, а выслушать. Граф сказал: стерплю обиду, но меня не заставит замолчать всё золото ваших краёв и все богатства суши и моря; то, что я услышал от короля, я скажу его врагу, не чинясь. Он сбросил с себя шубу, крытую парчой и соболем, и Бланкандрен поспешил её поднять; лишь меч посол не позволил взять, сжав рукоять правой рукой. «Вот смелый рыцарь!» — говорили мавры.

Ганелон подошёл к Марсилию и сказал: зря вас обуяла злость. Король Франции велит вам обратиться в закон Христов; он даст вам в лен полстраны испанской, а полстраны возьмёт себе Роланд, и ваш соправитель будет крут и горд. А если вам не по нраву такой мир, Карл пойдёт на Сарагосу, велит схватить вас, связать и увезти в стольный Ахен; вас не посадят в доброе седло, не повезут ни мул, ни лошак, ни конь — на кляче вы поедете верхом, а в Ахене проститесь с головой. Вот что пишет император. Сказав это, он протянул мавру письмо.

Марсилий был охвачен яростью, сломал печать, бросил воск на землю, прочёл письмо и сказал арабам: Карл припоминает мне свои обиды — я убил Базилия и Базана, предал их казни в горах Альтильских; он велит мне, если я хочу остаться жив, отправить к нему альгалифа-дядю, иначе он мне ненавистен станет. Тут королевич поднял голос и сказал отцу: нас срамит посланец, пусть он заплатит за это жизнью, я заставлю его проститься с нею. Граф услышал это, обнажил меч и встал под сосну, прижавшись спиной к стволу.

Марсилий встал и пошёл в плодовый сад; знатнейшие мавры поспешили за ним. Пришёл принц Журфалей, пришёл альгалиф, дядя короля, пришёл седой Бланкандрен. Он сказал: не позвать ли нам посла, ведь он поклялся мне стоять за нас. Марсилий ответил: пусть придёт сюда. Мавр привёл француза за руку; они стали перед Марсилием и сообща замыслили измену.

Марсилий сказал послу: граф Ганелон, вы были обижены мной безвинно, я в сердцах грозил убить вас дротом; дарю вам за это соболий мех, купленный мной за пятьсот ливров, — такой подарок возместит обиду. «Приму с охотой, — воскликнул Ганелон, — пусть Бог воздаст вам за это сторицей!»

Марсилий сказал: граф, поверьте, нам по душе ваш ум и доблесть; я хотел расспросить вас о Карле. Он ведь стар и прожил долгий век, ему, как я слыхал, за двести лет; он завоевал много земель, отразил много мечей, разорил многих королей — когда же он уймёт свой нрав? «Карл не таков, — ответил посол. — Всякий, кто его видел, скажет, что мир не видел воина смелей; в языке людском нет слов, достойных воздать ему хвалу. Не рассказать мне, каков он: так щедро одарил его творец. Чем расстаться с ним, лучше умереть».

Король сказал: не взять мне в толк; ваш государь стар и седовлас, ему за двести лет, он много раз водил войско в поход, на нём много ран от стрел и копий, он разорил много стран — когда же он уймёт свой нрав? «Не быть тому, покуда жив Роланд, наихрабрейший под луной вассал, и Оливье, его лихой собрат, и пэры, которых чтит и любит Карл; при них двадцатитысячная рать, и Карл спокоен, ему неведом страх».

Язычник молвил: не возьму я в толк; стар ваш государь и седовлас, лет двести, как я слышал, прожил он, им покорено много королевств, на нём много ран, он разорил много стран — когда же он уймёт свой нрав? «Не быть тому, пока Роланд жив, наихрабрейший под луной вассал, и Оливье, его лихой собрат, и пэры, которых возлюбил король, и с ними двадцать тысяч их бойцов; при них королю никто не страшен».

«Любезный граф, — сказал король послу, — народ мой многочислен и удал; я соберу четыреста тысяч и дам отпор французам». «На это не надейтесь, — ответил граф. — Вы зря погубите войска. Нет, послушайтесь ума: дайте французам такую дань, чтобы у них голова пошла кругом, пошлите десятка два заложников, пусть Карл вернётся во Францию, а позади оставит арьергард и отдаст его под начало Роланду; с ним будет учтивый Оливье. Они погибнут, ручаюсь вам. Карл забудет свою спесь навсегда и побоится с вами воевать».

«Любезный граф, — спросил Марсилий, — как сделать, чтобы Роланд лишился жизни?» Граф ответил: король, внемлите. Как только Карл вступит в ущелье Сизы, он оставит арьергард у теснины; в нём будут неустрашимый граф Роланд и любимый собрат его Оливье; король даст им под начало двадцать тысяч. Двиньте на них сто тысяч своих мавров; пусть французы примут первый натиск и понесут немалый урон, хоть и сарацины потерпят больше. А вы затем начните бой вторично: в одном из двух Роланда смерть не минет. Вы свершите великое деяние и будете жить в мире до самой смерти.

«Если сможете погубить Роланда, Карл останется без правой руки; если истребите войско пэров, ему не найти таких бойцов; во Франции наступит вечный мир». Мавр обнял графа, поблагодарил и повёл смотреть свои сокровища.

Король сказал: мы тратим речи зря; совету без доверия грош цена; клянитесь же предать нам Роланда. Посол сказал: охотно дам клятву. Он взял Морглес и поклялся на мощах, которые были вделаны в рукоять меча ещё встарь.

Там стоял престол из слоновой кости; Марсилий положил на него книгу, в которой записан закон терваганов, и сарацин поклялся на этой книге, что если Роланд пойдёт в арьергард, арабы разом двинут всю рать в бой, чтобы граф не мог ускользнуть от смерти. «Да будет так!» — промолвил Ганелон.

Пришёл язычник Вальдаброн, некогда воспитавший Марсилия. С весёлым смехом он сказал послу: вот меч, какого нигде не сыскать; за рукоять я дал сто червонцев; примите его, граф, в знак приязни и пособите сгубить Роланда, добейтесь, чтобы он попал в арьергард. Ганелон ответил: «Да будет так», — и облобызал язычника в уста.

Подошёл язычник Климорен и со смехом сказал послу: вот шлем, какого нигде не найти; дарю его, чтобы был убит наш враг, чтобы мы могли посрамить Роланда. «Да будет так!» — подхватил посол и облобызался с сарацином.

Подошла королева Брамимонда и сказала графу: вы мне милы очень, вас хвалят все — и муж мой, и вельможи; свезите жене две богатые броши, на них немало добрых аметистов, и все богатства Рима их не стоят; ваш император не видал подобных. Граф взял и сунул их глубоко в сапог.

Марсилий подозвал казначея Мальдуа и спросил, готова ли дань для Карла. Тот ответил: казна погружена, семьсот верблюдов с нею шлём в дар, и двадцать заложников получит Карл.

Марсилий обнял Ганелона и сказал: нет мудрей вас, барон; молю вас вашей святой верой — стойте за нас и впредь, как ныне; я не пожалею для вас сокровищ: дам десять мулов, гружённых золотом, и столько же буду слать ежегодно. Вот вам ключи богатой Сарагосы, вручите их королю с поклоном. Роланда прикрывать назначьте войско; я повстречаюсь с ним в горных ущельях, и мы сойдёмся на смертный бой. Граф ответил: нельзя мне медлить дольше. Он сел на коня и помчался обратно.

Часть V. Возвращение и арьергард

Император направил путь к Франции и стал лагерем под Гальной — городом, который разрушил Роланд и где потом сто лет не селились мавры. Карл ждал вестей от посла и дани от испанских басурманов. С зарёй, едва показалось солнце, Ганелон въехал в лагерь.

Чуть свет император встал с ложа, побывал у обедни и сел на траву у своего шатра. При нём были Роланд, Оливье, Немон и толпа прочих рыцарей. Пришёл предатель Ганелон и повёл коварную речь издалека. Он сказал: храни вас Бог; вот ключи от Сарагосы, вот полученная мной дань, двадцать заложников я взял. Король Марсилий просит не серчать, что не прислал альгалифа: четыреста тысяч мусульман, все в панцирях и крепких шишаках, с золотом на стальных мечах, сели с альгалифом на суда, чтобы избежать крещения; но не пришлось отплыть — я сам видел, — как на корабли, едва они отошли на четыре мили, налетели шторм и ураган. Погибли альгалиф и вся рать; а будь он жив, он был бы здесь сейчас. Клянётся Марсилий, что не пройдёт и месяца, как он явится во французский край, примет святой закон Христа, вложит руки в руки Карла, как вассал, и возьмёт Испанию в лен. Король воскликнул: «Господу хвала! А вам я не пожалею наград». Затрубили французы в трубы и рога, сели на коней, покинули стан и поспешили в милую Францию.

Великий Карл разграбил Испанию, разрушил города и занял замки. Он думал, что настало мирное время, и ехал обратно во Францию. Роланд поставил его стяг на землю; с холма грозно взметнулось к небу знамя. Вокруг стояли французские палатки. А в ущельях тем временем скакали сарацины: на них стальные панцири и латы, все в шлемах, препоясаны мечами, на шее щит, в руке копьё. В засаду в горной чаще сели четыреста тысяч мавров. Увы, французы об этом не знали!

День миновал, на землю спустилась ночь. Могучий император увидел сон: он стоит у входа в ущелье Сизы, держит в руке ясеневое копьё, но за копьё схватился граф Ганелон, потряс его и дёрнул что есть силы, и обломки древка взвились к небу вихрем. А Карл всё спит, не может пробудиться.

Потом ему привиделось, что он в ахенской капелле; медведь рвёт ему правое плечо; вдруг с Арденнских вершин мчится леопард, прыгает на Карла, разинув зев, но из дворца приспевает проворный пёс, отгоняет зверей, отгрызает медведю правое ухо и кидается за леопардом. «Великий бой!» — кричат французы вслед, хоть и не знают, кто одержит верх. А Карл всё спит, проснуться не может.

Ночь минула, занялась алая заря. Рога и трубы огласили лагерь. Карл Великий гордо скакал перед войском. «Бароны, — вопросил он, — тесны здесь ущелья и круты скалы; кого нам оставить в арьергарде?» Граф Ганелон ответил: «Роланда. Мой пасынок — храбрейший из вассалов». Карл услышал, гневно взглянул на графа и сказал: вы сущий дьявол, вас снедает неизбывная злоба. А кто пойдёт дозором перед ратью? Ганелон сказал: «Ожье Датчанин; надёжнее стража вы не найдёте».

Роланд узнал, куда его отряжают, и заговорил, как рыцарь и барон: большое спасибо, отчим мой, что я назначен прикрывать отход; пока я жив, король Франции не потеряет ни одного коня; за каждого вьючного лошака, за каждого мула и осла я взыщу плату с недругов мечом. «Я это знаю», — молвил Ганелон.

Узнав, что он назначен в арьергард, Роланд в гневе сказал отчиму: ах, подлое отродье, ах, предатель! Ты думаешь, я уроню перчатку, как ты уронил жезл перед Карлом?

Роланд воскликнул: праведный король, прошу вас, вручите мне свой лук; уж я не заслужу упрёка в том, что уроню его перед вами, как уронил Ганелон жезл. Император поник челом, мял бороду и крутил ус, но удержать слёз не мог.

Немон сказал королю: слыхали все, в каком великом гневе пришёл Роланд; он остаётся здесь с арьергардом, и заменить его нельзя никем; вручите ему поскорей свой лук и дайте лучшие дружины. И Карл велел Роланду принять лук.

Карл сказал племяннику: милый племянник, вот вам мой наказ: возьмите под начало полвойска, с ним никакой враг вам не опасен. Роланд ответил: да не будет так; своего рода я не посрамлю никогда; дайте мне лишь двадцать тысяч; ведите с миром остальных в наш край: пока я жив, вам никто не страшен.

Роланд сидит на боевом коне; при нём его товарищ Оливье; за ними едут храбрый граф Жерье, Жерен, Атон, Асторий, Беранже и Ансеис, чья спесь непомерна; тут же старик Жерар из Руссильона и славный герцог Гефье. Турпен сказал: мне отставать не след. «Иду с Роландом, — подхватил Готье, — ведь я его вассал, он дал мне лен». Ушло с ними двадцать тысяч человек.

Роланд позвал Готье де л’Она и велел ему взять тысячу французов, занять все ущелья и высоты, чтобы император не понёс урона. Готье ответил: исполню всё как должно. Он взял тысячу французов и занял ущелья и высоты; откуда бы враг ни ударил, его встретят семьсот обнажённых мечей. В недобрый час король Альмар Бельфернский даст бой Готье с его дозором.

Хребет высок, в ущельях царит мрак, чернеют скалы в глубине теснин. Весь день идут французские полки, и на много миль разносятся их шаги. Вот они дошли до Франции; впереди Гасконь, владение Карла. Припомнились им родные земли, невесты и жёны, и слёзы побежали по щекам; но больше всех скорбит великий Карл: племянник оставлен позади, и у него нет сил не плакать.

В чужой земле встали двенадцать пэров и двадцать тысяч отважных рыцарей; ни бой, ни смерть не внушают им страха. Император спешит во Францию, рвёт бороду и неутешно плачет, в унынии прикрывает лицо плащом. Старик Немон скачет с ним конь о конь и спрашивает, что его печалит. Король отвечает: вопрос ваш празден; я так скорблю, что не могу не плакать; граф Ганелон погубит наше войско. Нынче ночью явил мне ангел видение: Ганелон-предатель сломал мне копьё, он определил Роланда в арьергард; в чужой земле оставлен мной племянник; беда, если он умрёт: ему нет равных.

Не может сдержать слёз великий Карл, с ним плачет вся стотысячная рать; всех мучит страх, что Ганелон предал Роланда. А предатель взял богатые дары — серебро, золото, шелка, коней, верблюдов, мулов, львов, собак. Три дня Марсилий скликал подданных: званы были герцог, альгалиф, князь, эмир, барон, альмасор и граф; он собрал четыреста тысяч. Рокотал в Сарагосе барабан, на башню подняли идола Магомета, чтобы все могли воззвать к нему с мольбой. Войско басурман садится в седло и мчится по Серданье; уже виден французский стяг. Двенадцать пэров с войском ждут врага и не побоятся дать ему бой.

Часть VI. Ронсеваль

Племянник короля вырвался вперёд, вскачь гнал мула, бил его древком и со смехом сказал Марсилию: не раз я служил вам своим мечом, претерпевал труд и боль, одерживал победы над врагом; прошу вас даровать мне первый бой. Я сражу Роланда своим копьём; если Магомет поможет мне, мы отвоюем Испанию от Дюрестана до Асприйских гор. Карл устанет, откажется от войн, и вы проживёте в мире свой век. Король дал племяннику перчатку.

Тот взял перчатку с дядиной руки и спесиво сказал Марсилию: пресветлый государь, ваш дар велик; мне нужны двенадцать соратников, чтобы перебить двенадцать пэров. На зов явился Фальзарон, родной брат Марсилия. «Племянник, вы пойдёте не один, — сказал он, — я готов вступить с вами в бой; мы разгромим арьергард французов, им не суждено уйти живыми».

Вторым подъехал Корсали, чья душа была черна, но который был лихим вассалом, смелым в речах и ценил храбрость выше всех богатств. С ним был Мальприми, родом из Бригана, бегавший быстрее скакуна. Он громко крикнул Марсилию: готов отправиться в Ронсеваль; Роланд погиб, если встретится там со мной.

Примчался амирафль из Балагета, строен станом и красив лицом, спесиво сидел на скакуне и похвалялся оружием; он был знаменит храбростью, но был не христианином. Он встал перед королём и сказал: прошу пустить меня в Ронсеваль; если встречу там Роланда, он погиб, погибнут Оливье и пэры с ним; всех французов постигнут смерть и стыд. Карл выжил из ума, он стар и чуть жив, скоро устанет воевать, и мы вкусим в испанском краю мир. Марсилий поблагодарил его за речь.

Прискакал альмасор из Морианы, коварнее которого не было нехристя в Испании. Он встал перед королём и стал хвастать: поведу дружину в Ронсеваль, со мной пойдёт двадцать тысяч храбрых; Роланд погиб, если я с ним повстречаюсь; весь век о нём придётся Карлу плакать.

Прискакал граф Торжис из Тортелозы, чей наследный феод — этот город; он охотно сгубил бы всех христиан. Он сказал: будьте спокойны, государь; наш Магомет сильней святого Петра, и если вы верны ему, он поможет; с Роландом мы сойдёмся в Ронсевале, ему оттуда не уйти живым. Видите, как длинен мой добрый меч — он скоро расколет Дюрандаль; молва скажет, кто кого поборет. Мы победим французов в споре, Карл не избегнет срама и позора и не дерзнёт больше носить корону.

Прискакал Эскреми, владевший Вальтерной, и громко крикнул королю неверных: я еду в Ронсеваль смирять французов; Роланд погиб, если я встречу его там, погибнет Оливье, который всех смелее; я предам смерти двенадцать пэров, французский край навеки опустеет, Карл не найдёт таким бойцам замены.

Прискакали Эсторган и собрат его Эстрамарен, чьи души были коварны и черны. Король сказал: приблизьтесь, господа, спешите по ущельям в Ронсеваль и помогите мне вести рать в битву. Они ответили: исполним, государь; Роланд и Оливье погибнут там, никто из пэров не уйдёт от нас; остры наши клинки, крепка их сталь, мы обагрим её вражьей кровью. Умрут французы, Карл поднимет плач; наш меч добудет вам всю Францию. Велите начать бой, государь, — и сам император Карл попадёт к вам в плен.

Подъехал Маргари Севильский, правящий землями до Казмарины; он был красив и мил всем дамам — стоило взглянуть ему в лицо, и нельзя было удержаться от улыбки; не было отважнее воина у мавров. Он раздвинул толпу и крикнул Марсилию: не опасайтесь; я еду в Ронсеваль убить Роланда и не оставлю в живых Оливье, израню насмерть всех двенадцать пэров. Вот мой меч с золотой рукоятью, его подарил мне эмир Прима, клянусь окрасить его вражьей кровью. Мы побьём и обесславим французов, а их император, седой и старый, будет день за днём плакать от горя; не минет год, как мы захватим Францию и поставим свои палатки в Сен-Дени. Король поклоном ответил ему.

Пришпорил коня Шернобль Монэгрский, у которого волосы свисали до пят; играючи он уносил больший груз, чем могли увезти семь вьючных мулов. В краю, откуда он был родом, земля не родит хлеба, не светит солнце, не льётся дождь, не выпадают росы, там чёрен даже камень; говорили, что там бывают сходки чертей. Шернобль воскликнул: взял я свой добрый меч, окрашу его в Ронсевале кровью, там заступлю дорогу Роланду; будь я не я, если не брошусь на него и не добуду Дюрандаль в бою; французов мы побьём и опозорим. Двенадцать пэров-сарацин ушли, ведя с собой стотысячную рать; всем хотелось скорее начать бой, все шли в бор и надевали брони.

Часть VII. Битва

Каждый мавр был в сарацинских доспехах, у каждого кольчуга в три ряда, все в добрых сарагосских шишаках, при вьеннских прочных кованых мечах, при валенсийских копьях и щитах; значки на древках были жёлтые, белые и алые. Арабы соскочили с мулов, сели на боевых коней. Сиял день, солнце било в глаза, доспехи горели огнём на бойцах. Трубы и рога скликали мавров, и шум летел к французам издалека. Оливье сказал Роланду: собрат, неверные хотят на нас напасть. «Хвала творцу! — ответил Роланд. — За короля мы должны встать грудью. Вассалу всегда отрадно служить сеньеру, терпеть за него зной и холод, не жаль отдать за него кровь. Пусть каждый рубит нехристей сплеча, чтоб не сложили о нас злых песен. За нас Бог — мы правы, враг не прав. А я дурной пример вам не подам».

Оливье взошёл на крутой холм, взглянул направо, в зелёный дол, и увидел идущее войско сарацин. Он позвал побратима: слышен шум со стороны испанских гор, горят щиты и шишаки, французов ждёт сегодня тяжкий бой; всему виной предатель Ганелон, он назначил нас прикрывать отход. Роланд ответил: он мой отчим, и я не позволю вам бранить его.

Оливье смотрел с холма на дол, на испанскую страну и несметную толпу сарацин; всюду сверкали золото и сталь, блеск лат, щитов и шлемов бил в глаза, лес копий и значков встал над долом. Языческих полков было не счесть: куда ни кинь взор — повсюду враг. Граф пришёл в тревогу и смущение, спустился с холма и рассказал всё французам.

Оливье сказал: идут враги; я в жизни не видел такой толпы; там сто тысяч мавров, при каждом щит, горят брони, блещут шишаки, остры копья, прочны мечи; бой предстоит небывалый. Французы, пусть Бог вас укрепит, встречайте грудью натиск сарацин. Французы отвечали: трус тот, кто побежит; умрём, но не предадим вас в бою.

Оливье сказал: врагов тьмы тем, а наша рать мала, сдаётся мне; собрат Роланд, трубите в рог скорей, чтобы Карл успел повернуть дружины. Роланд ответил: я в своём уме и не затрублю в рог себе на срам; нет, я возьмусь за Дюрандаль, окрашу меч в кровь по рукоять; враги пришли сюда себе во вред, ручаюсь, их всех постигнет смерть.

«Трубите в рог скорей, о друг Роланд; король услышит зов, придёт назад и приведёт баронов на помощь». «Не дай Бог! — сказал Роланд. — Не стану я звать Карла обратно себе и милой Франции на срам. Нет, лучше возьмусь за Дюрандаль, мой добрый меч, что висит у бедра, и окрашу булат в кровь по рукоять. Враги пришли сюда себе во вред; их всех постигнет смерть, ручаюсь».

«О друг Роланд, скорей трубите в рог; на перевале Карл услышит зов и, ручаюсь, повернёт войско». Роланд ответил: «Не дай Бог! Пускай никто не скажет обо мне, что от испуга я позабыл долг. Не посрамлю я никогда свой род. Неверным мы дадим великий бой: сражу тысячу семьсот мавров, окрашу в кровь свой стальной Дюрандаль; французы примут врага на копьё, и всем испанцам суждено погибнуть».

Оливье сказал: вы зря стыдитесь; я видел тьму испанских сарацин, они кишат на скалах и в теснинах, покрыли горы и долины, несметны иноземные дружины; наш полк чрезмерно мал в сравнении с ними. Роланд ответил: тем злей мы будем биться. Не дай Бог и святые ангелы, чтоб я обесчестил наш край родимый; позор и срам мне страшны, а не кончина; отвагой-то мы и милы Карлу.

Оливье был разумен, Роланд отважен, и доблестью один другому равен. Коль сели на коня и надели панцирь — они скорей умрут, чем дрогнут в схватке; их речи горды, сердца бесстрашны. На христиан арабы мчатся бурей. Оливье сказал: враги пред нами, а дружины Карла далеко ушли; когда бы вы пожелали протрубить в рог, император поспел бы на помощь; взгляните вверх, где круты скалы Аспры: там исчезает арьергард французов; а нам теперь уж путь назад заказан. Роланд ответил: безумна такая речь; позор тому, в чьё сердце закрался страх; стоим мы здесь и не пропустим мавров; верх мы возьмём, и поле будет нашим.

Роланд увидел, что битвы не минуть, и стал горд и лют, как лев или леопард. Он воскликнул: побратим и друг, вам не к лицу так говорить; не зря Карл оставил нас с войском здесь: не знает страха ни один француз, и двадцать тысяч их у нас в полку. Вассал служит своему сеньеру, терпит зимний холод и жару, не жалеет пролить за него кровь. Копьём дадите вы отпор врагу; я возьму Дюрандаль, что дал мне Карл. Кто бы ни владел им, если я паду, пусть скажет, что покойник был не трус.

Турпен-архиепископ пришпорил коня и выехал на холм. Он стал увещевать французов: бароны, здесь оставил нас король; умрём за государя своего, положим живот за Христов закон. Сомненья нет, нас ждёт бой: вон сарацины, полон ими дол. Покайтесь, чтобы вас простил Бог; я дам вам отпущение грехов; вас примет в вышний рай Бог, если вы умрёте за него в муках. Все пали на колени. Турпен благословил бойцов крестом и назначил эпитимью — бить врагов.

Французы поднялись с земли, Турпен отпустил им грехи и благословил святым крестом. Они снова сели на скакунов, надёжный доспех был на каждом, и все были готовы к сражению, как один. Роланд крикнул Оливье: вы мудро рассудили, побратим; нас погубил предатель Ганелон, взял за это деньги и дары; пусть король отмстит за нас. «Ты, сарацин Марсилий, нас купил — так вот мечом покупку и возьми».

Роланд мчался долиной на скакуне; конь Вельянтиф под ним был горяч и резв; к лицу ему были оружие и доспех. Он держал меткое копьё, грозно вздымал к небу острие; белый значок играл на копье, бахрома свисала до рук и плеч. Прекрасен телом был граф и смел лицом. За ним скакал Оливье, за ними нёсся клич французов. Роланд надменно оглядел мавров, любовно взглянул на своих людей и сказал им ласковую речь: бароны, не гоните зря коней; язычников не минет ныне смерть; такую добычу мы возьмём здесь, какой не брал никто из королей. Рати начали сходиться.

Оливье сказал: к чему слова; трубить в рог казалось вам стыдно; теперь король нам помощи не подаст, и грех было бы ему пенять: он не знает, что нас ждёт. Пришпорьте лучше скакуна, собрат; бароны, ни на шаг не отступать; молю вас ради Христа, держите строй, крушите басурман; ударим с кличем Карла на врага. И французы крикнули «Монжуа!». Кто слыхал этот крик в бою хоть раз, тот видел тех, кому неведом страх. Погнали французы коней вскачь, шпорили их, лихо мчались; оставалось им одно — рубить сплеча, но и арабов было трудно испугать. И вот грудь на грудь сошлись войска.

Племянник Марсилия Аэльро мчался впереди мавров и язвил французов бранью: эй, трусы, вас ждёт смертный бой; вас предал ваш защитник и оплот; зря бросил вас в горах глупец-король; падёт на вашу Францию позор, а Карл простится с правой рукой. Роланд услышал, пришёл в ярый гнев, пришпорил коня, нанёс язычнику удар копьём, раздробил щит, расколол доспехи, прорезал рёбра, пронзил грудь насквозь, отделил от тела спинной хребет и вышиб душу. Мавр качнулся и рухнул на землю, и древко торчало у него в груди. Роланд воскликнул над мертвецом: презренный, ты сказал о Карле ложь; знай, он не глупец и не предатель; не зря он велел нам прикрыть отход. Да не постигнет Францию позор! Друзья, за нами первый бой, вперёд! Мы правы, враг не прав — за нас Бог.

Вот Фальзарон, брат Марсилия, которому принадлежал, как лен, тот край, где встарь жили Авирон и Дафан. Мир не видал нехристя коварнее. Голова у него была так огромна, что между глазами умещался добрый фут. Разгневанный гибелью племянника, он отъехал от своих, понёсся вскачь с арабским бранным кличем и крикнул французам: сражу вас, милой Франции на срам! Оливье услышал, в великом гневе дал шпоры коню и, как истинный барон, нанёс удар: пробил щит и кольчугу в три ряда, вогнал копьё в араба по значок и замертво свалил его с седла. Увидев, что враг мёртв, он сказал над трупом гордые слова: трус, твоя угроза мне не страшна; друзья, вперёд, не одолеть им нас! — и крикнул французам: «Монжуа!».

Вот нечестивый Корсали-бербер, король лежащих за морем земель. Он сказал арабам: легко возьмём верх в этой битве; французов мало, нас не перечесть; тех, что перед нами, мы вправе презреть; Карл им не поможет, их ждёт конец, всех до одного постигнет смерть. Турпен услышал, вскипел яростью; тот мавр был ему всех мерзей. Он пришпорил коня, приник к луке, нанёс врагу удар что силы есть, раздробил щит, разнёс в куски доспех, распорол грудь, переломил хребет; мавр качнулся, не усидел в седле, и архиепископ сверг его с коня. Увидев мертвеца, Турпен сказал, не в силах сдержать гнев: неправду ты изрёк, поганый лжец; Карл, наш сеньер, защита нам и здесь; не опозорим мы себя вовек, сумеем вас унять и одолеть; всем вашим будет то же, что тебе. За нами первый бой, друзья, смелей! Победу послал нам Бог с небес! — и возгласил «Монжуа!».

Пал сеньер Бригана Мальприми: Жерен ударил его в добрый щит, разбил хрустальный навершный шип, щит лопнул и разлетелся на куски, конец копья прошёл через доспех, и граф всадил оружие в грудь врагу. С коня свалился мёртвым сарацин, и душу его тут же унесли черти.

Разил и граф Жерье под стать собрату: пробил щит и панцирь амирафля, направил копьё в живот, пронзил насквозь одним ударом и свалил с коня бездыханным. Оливье воскликнул: бой удачен!

Самсон наскочил на альмасора, ударил копьём в золочёный щит; доспех не помог язычнику: герцог пронзил ему грудь до лёгких и сшиб его с коня на горе маврам. «Вот доблестный удар!» — крикнул Турпен.

Ансеис гнал коня галопом, вступил в бой с Торжисом Тортелозским, метил в щит под золотое навершье, пробил бронь с двойной подкладкой, пронзил язычнику утробу, прогнал сквозь тело острый наконечник и сбросил араба с коня мёртвым. Роланд воскликнул: вот удар барона!

Бордосец Анжелье, гасконский рыцарь, бросил поводья, изо всех сил пришпорил коня и схватился с вальтернцем Эскреми. Щит на шее мавра разбился, копьё прошло сквозь кольца панциря и вонзилось глубоко в грудь между ключиц. Язычник свалился с лошади мёртвым. «Вы все умрёте!» — сказал победитель.

На Эсторгана ринулся Атон, ударил в щит из расписной кожи, рассёк его багряно-белый верх, пробил кольчугу насквозь, всадил в араба острое копьё, сбросил труп с коня толчком и сказал: смерть постигнет весь ваш род!

Беранже теснил Эстрамарена: раздробил щит нехристя в куски, рассёк доспехи, всадил копьё в грудь и сразил врага среди тысяч сарацин. Уже десять пэров были убиты; в живых остались лишь двое — Шернобль и красавец Маргари.

Маргари был хорош собой, могуч, неустрашим, проворен и спор. Он направил коня на Оливье, разбил копьём навершный шип щита, с размаху ударил графа в бок, но не задел тела — не дал Бог. Мавр не смог выбить графа из седла и пролетел мимо во весь опор, трубя в рог и скликая рать на бой.

Сраженье было грозно, и враги упорны. Роланд бесстрашно рвался в гущу боя, бил так, что не выдерживали копья: уже пятнадцать раз он брал другое. Тогда он взялся за Дюрандаль, свой добрый меч, и погнал коня на Шернобля. Он раздробил шлем, где горел карбункул, прорезал меч подшлемник, кудри и кожу, прошёл меж глаз серединой лобной кости, рассёк с размаху кольца кольчуги и, выйдя через пах наружу, пробил золочёное кожаное седло и увяз глубоко в крупе под попоной. Роланд сломал коню позвоночник, свалил на землю и всадника, и лошадь и сказал: нехристь, зря ты пришёл сюда; ваш Магомет вам нынче не поможет; не одержать победы подлым маврам.

Граф Роланд скакал по полю битвы и рубил, и резал Дюрандалем, нанося басурманам большой урон. Взглянуть бы, как он громил арабов, как нагромождал мечом труп на труп! Руки у него были в крови, и панцирь, и конь залиты ею от ушей до бабок. Оливье разил под стать собрату, и остальные пэры бились славно. Французы косили и сражали врага, валили наземь без чувств и без дыханья. Турпен сказал: бароны наши храбры, — и бросил войску «Монжуа!», клич Карла.

Оливье нёсся полем вскачь; в руках у него был обломок древка. Он нанёс им удар Мальзарону, сломал расписной щит, разбил шишак, вышиб мавру из орбит глаза, и мозг вылетел на землю. Он убил ещё семьсот неверных, покарал Торжиса с Эсторгосом, но и своё копьё сломал вконец. Роланд воскликнул: вы сошли с ума; жердь для такой битвы не годна; здесь нужно железо и сталь; разве у вас нет Альтеклера, меча, отделанного золотом? «Я бью арабов, — сказал Оливье, — мне недосуг достать меч из ножен».

Оливье достал меч, исполнил желание побратима, обнажил его, как добрый рыцарь. Он сошёлся с Жюстеном из Валь-Ферре, нанёс ему удар в голову, рассёк череп и утробу и всё седло с золочёной отделкой, сломал клинком хребет коню и сбросил сарацина с седла на землю. «Вы мне брата милей! — сказал Роланд. — Наш король оценит такой мощный удар». Клич «Монжуа!» вторил ему повсюду.

Жерена нёс в бой скакун Сорель, Жерье мчал горячий Пассесерф. Оба пришпорили коней и налетели на Тимозеля; Жерен ударил в щит, Жерье — в броню; копья сломались, раздробив доспех; на луг свалился мёртвым Тимозель. Кто из двоих нанёс удар быстрее — о том не сказано. Эперварена, чей отец Борель, сразил в бою бордосец Анжелье. Турпен сбросил наземь Сиглореля, уже бывавшего в пекле чародея, которому Юпитер помог узреть ад. Турпен сказал: коварен был злодей. Роланд ответил: язычнику конец; мне мил такой удар, друг Оливье!

Схватка становилась всё яростней и беспощадней. И мавры и французы бились славно: одни разили, другие отражали. Взглянуть бы, как копья кровавили, как рвались в клочья значки и стяги, как в цвете лет погибали французы! Напрасно ждут их матери и жёны, напрасно ждут друзья за перевалом. Великий Карл терзался и плакал, но подать им помощь не мог: на смерть обрёк их Ганелон-предатель, продал их арабам в Сарагосе. Но не ушёл изменник от расплаты: был в Ахене разорван конями, и тридцать его родичей подверглись казни — никто не вымолил пощады.

Ужасен был бой, и сеча жестока. Раз ил Роланд и Оливье, разил Турпен — ударам не было числа, остальные пэры били им под стать. Французы рубили сарацин сплеча; погибло много тысяч басурман; кто не спасся бегством от меча, тот рад не рад, а должен был отдать жизнь. Но тяжки были и потери христиан: не видеть им ни брата, ни отца, ни короля, который ждал в горах. А над Францией тем временем гремела гроза: бушевала буря, свистел ураган, лил ливень, хлестал град крупнее яйца, сверкали молнии, и — то не ложь — колебалась земля. От Ксантена до нормандских скал, от Безансона до Уиссана не было города, где не трещали бы стены и где в полдень не царил бы полночный мрак; блестели одни зарницы в облаках. Кто это видел, того объял страх. Все говорили: настал конец векам, день Страшного суда Господня. Ошибались люди — не дано им знать, что это была скорбь и плач по Роланду.

Французы били врагов без промаха; арабы понесли большой урон: из ста тысяч не спаслось и двое. Турпен сказал: бесстрашен наш народ, с ним не сравнится никакой другой; в «Деяньях франков» писано, что Карл один имел таких бойцов. Французы обходили поле, искали собратьев в грудах мертвецов, скорбели по ним и не могли сдержать слёз. А Марсилий вёл на них новую рать.

Часть VIII. Вторая битва

Марсилий вёл войско по ущельям; дружины, шедшие с ним, были несметны — полков за двадцать. Горели камни на шишаках, блестели щиты и пышные доспехи; семь тысяч труб трубили перед сраженьем, и рёв их оглашал всю окрестность. Роланд сказал собрату: предатель Ганелон обрёк нас смерти; теперь в измене нет сомненья, но Карл уготовит ему отмщенье. Нам предстоит неслыханная сеча, страшнее битвы не было от века. Я буду бить неверных Дюрандалем, а вы, мой друг, разите Альтеклером. Мы с ними побывали во стольких землях, добыли ими не одну победу; так пусть о нас не сложат злую песню.

Марсилий увидел, что мавры перебиты; он велел трубить в рога и трубы, сел в седло и повёл дружины. Араб Абим мчался впереди войска. На свете не было коварнее сарацина; немало злодейств он совершил в жизни; он не чтил сына пресвятой Марии, был чернее угля и сажи, измена и убийство были ему милее всех сокровищ галисийских, никто не видел его смеющимся, и он был отважен до безрассудства в битве. За то его так любил Марсилий и вверил ему свой стяг с драконом. Но этот мавр был ненавистен Турпену; архиепископ жаждал схватиться с ним и невозмутимо сказал про себя: этот мавр, как видно, нечестивец; я должен убить его или погибнуть: я сам не трус и не люблю трусливых.

Турпен направил коня на сарацина; тем конём когда-то владел Гроссаль, король датчан, павший от руки Турпена. Скакун нёс Турпена в бой; на загляденье были у него все стати: короткий в бёдрах, длинный боками, подъемистый в седле, широкий задом, с белым хвостом при чалой гриве, рыжеватый мордой и малый ушами; такому коню не было равных на свете. Архиепископ рьяно пришпорил лошадь, с разгона налетел на Абима и ударил в дивно изукрашенный щит, на котором горели бериллы, топазы, алмазы и карбункулы, добытые сатаной в Валь-Метасе и доставленные Абиму эмиром Галафром. Турпен ударил беспощадно: щит сломался, не выдержав удара, копьё прошло сквозь тело басурмана, и тот свалился бездыханным. Французы молвили: вот отважный вассал; врагу свой посох не отдаст наш пастырь.

Французы увидели, что враг велик числом и окружил их со всех сторон, и бросили клич Оливье с Роландом, звали двенадцать пэров, свой оплот. Турпен увещевал их: друзья, гоните мысль о бегстве прочь; да не попустит всеблагой Бог, чтоб нас помянули в злой песне; уж если гибнуть, так лицом вперёд. Да, нынче нам суждено умереть; мы до конца прошли свой земной путь; но я ручаюсь душой, что по смерти вам суждён святой рай, Бог допустит вас в сонм мучеников. Речь его ободрила французов, и они снова бросили клич «Монжуа!».

Был среди арабов некий сарагосец Климорен, коварный от рождения, державший под властью полстолицы. С ним совет держал Ганелон-изменник, от него принял лобзание при встрече, получил шлем с драгоценным рубином. Нехристь грозился посрамить французов и сорвать корону с Карла. Под ним был отменный скакун Барбамош, быстрее ласточки и ястреба. Араб дал шпоры, отпустил уздечку и наехал на гасконца Анжелье; доспехи не помогли тому: неверный вогнал копьё ему в тело так, что наружу вышел наконечник; пронзённый насквозь, пал Анжелье на землю. Мавр воскликнул: язычники, смелее, таких, как этот, мы враз одолеем. Французы молвили: тяжкая потеря!

Роланд воззвал к Оливье: мой побратим, смерть взяла Анжелье; храбрей барона не было у нас. Оливье ответил: отмстим, Бог даст. Он всадил златые шпоры в скакуна, сжал рукой кровавый Альтеклер, направил коня прямо на врага, нанёс удар — и рухнул наземь мавр, чью душу черти потащили в ад; с ним вместе пал и герцог Альфайенский. Отважный граф убил Эскабаби и вышиб из сёдел семь арабитов — не воевать им больше никогда. Роланд сказал: разгневан мой собрат; он подал мне и всем пример; такой лихой удар оценит Карл. Разите мавров, рыцари, сплеча!

Вот Вальдаброн-язычник мчится в бой; некогда он воспитал Марсилия. Он водил флот в четыреста судов и был вождём всех сарацинских моряков. Он взял Иерусалим изменой, осквернил храм Соломона и убил патриарха перед алтарём. Ему поклялся в дружбе Ганелон, и он наградил предателя мечом. Под ним был скакун Грамимон, быстрее сокола. Язычник мчался во весь опор туда, где рубил мавров герцог Самсон; он разбил ему щит, прорезал бронь, вогнал копьё по значок, сшиб пэра и крикнул над мертвецом: арабы, в бой, мы легко возьмём верх! Французы молвили: горе, пал барон!

Роланд увидел, что Самсон погиб, ощутил великий гнев и горе, дал шпоры коню, отпустил повод, схватил свой бесценный Дюрандаль и ударил Вальдаброна что есть сил: разрубил шлем с горящими каменьями, лоб, броню и тело, пронзил золочёное седло, переломил клинком хребет коню и убил и мавра, и коня под ним. «Жесток удар!» — воскликнули враги. «Я ненавижу вас! — крикнул Роланд. — Мы служим правде, вы, злодеи, — лжи».

Был там некий нехристь-африканец Малькиан, сын короля Малькюда. Его доспехи горели золотом, ни у кого не было столь блестящих лат; под ним нёсся скакун Сальтперту, резвее которого не было на свете. С копьём грянул мавр на Ансеиса, нанёс удар в лазурно-алый щит, рассёк броню графа пополам и вогнал древко до половины в плоть. Свой земной путь свершил и умер граф. Французы воскликнули: горе нам!

Но тут мимо ехал архиепископ, а он был таков, что ни один священник не превзошёл его в смелых деяниях. Он сказал: Бог тебя накажет, нехристь; о том, кого ты сшиб, скорблю я сердцем. Он погнал коня карьером, ударил Малькиана в толедский щит, и мёртвым наземь был повержен араб.

Вот королевич Грандоний, отпрыск каппадокийца Капуэля. Резв и горяч был его скакун Марморий, как птица летел он по полю боя. Всадник бросил повод, пришпорил лошадь и что есть силы ударил с разгона Жерена, нанёс удар по алому щиту; копьё сломало кольца кольчуги и вошло в утробу до жёлтого значка. Свалился граф с коня на высокий холм. Сражён был и его собрат Жерье, убиты Беранже и Ги Сентонжский, и славный герцог Асторий, чей лен — Анвер и Валлери на Роне. Злодей прикончил их на радость маврам. Французы молвили: много гибнет наших.

Роланд сжимал кровавый Дюрандаль. Он слышал, как застонали французы, и сердце его сжалось от скорби. Он сказал мавру: Бог тебя накажет; ты мне сейчас заплатишь за убитых. Он пришпорил коня и помчался на араба. Кто бы ни взял верх, схватка будет ужасна.

Грандоний был мудр и смел, никогда не отступал в сраженье. Он пустил скакуна на Роланда; хоть он видел графа впервые, но вмиг узнал его по блеску глаз, по статности и красоте лица. Невольный страх почувствовал араб, попробовал бежать, но не успел: Роланд нанёс такой удар, что сталь пробила шлем по забрало, прошла сквозь лоб, нос и челюсти, рассёкла грудь пополам, и панцирь, и серебряную луку; Роланд сломал коню хребет и убил и скакуна, и седока. Испанцы застонали — их печаль была тяжка. Французы молвили: лихо рубит граф!

Ужасен был бой, и сеча жестока. Французы брали врага на копьё. Когда бы привелось увидеть, как мрут бойцы, как хлещет кровь из ран, как трупы грудой лежат на траве! Язычникам было не устоять — хотели они или нет, а приходилось отступать; французы теснили и гнали их вспять.

Сеча была ужасна, бой жесток и долог. Французы бились смело и упорно, рубили арабам руки, рёбра, кости и сквозь одежду вгоняли в них копья. Зелёная трава стала красной от крови. Арабы стонали: устоять нет мочи; французский край, будь проклят Магометом, твои сыны отважнее всех народов. И все мавры в голос кричали Марсилию: король, поторопись подать нам помощь!

Роланд позвал Оливье: мой побратим, согласны ли вы, что наш пастырь Турпен — лихой боец? Никто на свете его не затмит; он славно разит дротом и копьём. Тот ответил: пора ему помочь. И оба поскакали в битву. Их удар был мощен, напор грозен, и всё же христианам было тяжело. Когда бы увидеть, как Оливье с Роландом бьют мечом, как Турпен берёт мавров на копьё! Известно число павших сарацин — оно есть и в грамотах, и в жесте: их было свыше четырёх тысяч. Четырежды французы дали бой, но пятый был особенно жесток: он унёс всех французских рыцарей; лишь шестьдесят спас от смерти Бог, но и с ними сладить было нелегко.

Роланд увидел, что потери велики, и сказал Оливье: собрат, клянусь вам царём небесным, весь луг усеян телами рыцарей; скорблю сердцем о милой Франции: она лишилась верных защитников. Ах, друг-король, опора наша, где вы? Брат Оливье, скажите, что нам делать? Как послать королю известие о нас? Оливье ответил: не дам я вам совета; по мне, погибель лучше, чем бесчестье.

Роланд сказал: возьму я Олифан и затрублю, чтобы нас услышал Карл; ручаюсь, он повернёт войска. Оливье ответил: нет, собрат; вы осрамите наш род навсегда, этого пятна не смыть вовек. Вы не вняли, когда я взывал, а ныне поздно звать на помощь; бесчестьем было бы затрубить сейчас — ведь руки у вас в крови до самых плеч. «То вражья кровь!» — воскликнул Роланд.

Роланд сказал: ужасна сеча; я затрублю, и Карл поспеет сюда. Оливье ответил: то нам не к чести; я взывал к вам, но вы не хотели внять; будь здесь король, мы избегли бы гибели, но тех, кто с Карлом, упрекнуть не в чем. Собрат, клянусь вам бородой, что, если вновь встречусь с сестрицей Альдой, она не разделит ложе с Роландом.

Роланд спросил: чем вы так недовольны? Тот ответил: вы всему виною; быть смелым мало — быть разумным должно, и лучше знать меру, чем сумасбродить. Французов погубила ваша гордость; мы королю уж не послужим больше. Подай вы зов — он поспел бы на помощь, и нехристи не избегли бы разгрома, а король Марсилий — плена или гроба. Нам ваша дерзость будет стоить жизни; теперь вы Карлу больше не помощник, вовек он не найдёт такого слуги. Вы умрёте здесь, Франции на горе, и наша дружба кончится сегодня: до вечера мы испустим дух оба.

Архиепископ услышал их спор, вонзил златые шпоры в скакуна, подъехал и с упрёком сказал: Роланд и Оливье, друзья мои, пусть Бог сохранит вас от ссоры. Никто уже не может нас спасти, но всё-таки вы должны затрубить: услышит Карл, отомстит неверным, французы не дадут маврам уйти; сойдут они со скакунов, увидят нас изрубленных в куски, оплачут нашу смерть от всей души, приторочат нас к мулам на вьюки и отвезут наш прах в монастыри, чтобы нас не съели свиньи или псы. Роланд ответил: умней не рассудить.

Часть IX. Олифан

Роланд стиснул Олифан руками, поднёс ко рту и затрубил с усильем. Высоки были горы, звонок чистый воздух, и протяжный звук разнёсся миль на тридцать. Французы услышали, услышал Карл Великий. Он сказал: наши схватились с маврами. Но Ганелон уверял в противном: не будь то вы, я назвал бы речь лживой.

Роланд трубил в Олифан с трудом, превозмогая тоску и боль. С губ его стекала густая кровь, от натуги лопнул висок. Зов разнёсся на много миль кругом. Услышали его в горных ущельях и Карл, и все французы, и Немон. «Я слышу Олифан, — сказал король. — А раз Роланд трубит, там грянул бой». «Какой там бой! — ответил Ганелон. — Вы человек старый и седой, а говорите вздор, как ребёнок. Все знают, что ваш Роланд — сумасброд; как только Бог прощает ему его спесь! Вас не спросясь, он взял когда-то Нопль; у ворот сразились с ним арабы, он изрубил их всех до одного и велел потом вымыть луг водой, чтобы вы не узнали о той битве. Теперь, наверно, он гонит зайца или потешает пэров похвальбой; помериться с ним не дерзнёт никто. Вперёд! Зачем задерживать бойцов? До Франции идти им далеко».

Уста Роланда были покрыты кровью, висок от непомерной натуги лопнул. Он трубил в Олифан с тоской и болью. Карл и французы слушали в тревоге. «Как долог зов!» — сказал король Немону. А тот ответил: беда стряслась с бароном; клянусь вам, там дерутся жестоко; изменник тот, кто хочет задержать вас; наденьте доспех, бросьте ратный клич, ведите нас на помощь племяннику; вы слышали, как он просит о ней.

Король велел трубить во все рога. Рать спешилась, облеклась в доспехи: все были при кольчугах, шишаках, мечах, булатных копьях и расписных щитах; копейные значки были белые, жёлтые и алые. Рать снова села на скакунов. Бароны шпорили коней и мчались по ущельям, и у каждого было одно на устах: когда бы застать Роланда в живых, враг узнал бы, как мощен наш удар. Увы, Карл не поспеет на помощь.

Садилось солнце, но ещё светло горело. Блестело в лучах оружие бойцов, пылало и слепило глаза — так много там сверкало шишаков, цветных значков и расписных щитов. Император мчался, полный ярости; французы скакали в большой горести, скорбели и не могли сдержать слёз, боясь, что Роланда уже унёс бой. Король приказал взять Ганелона и велел стеречь его Бегону, начальнику придворных поваров: глаз с него не спускай, он изменник, им предан арабам мой племянник. Ганелона отвели на кухню; туда сошлось до сотни поваров; каждый рвал графу бороду, четыре раза бил его кулаком в лицо, злодея лупили палкой и кнутом. За шею Ганелон был прикован, посажен на цепь, как лесной медведь, взгромождён на клячу и сдан в обоз, где его так и везли до суда.

Высоки были горы, мрачен и крут склон, ущельями бежали вниз потоки. Со всех сторон неслись звуки труб: французы отвечали Олифану. Император мчался, гневен и угрюм, от горя у баронов рвалась грудь, ручьями текли слёзы по лицам. Все молили всевышнего творца, чтобы он охранил Роланда в бою, пока они не придут на помощь. Увы, молитвой тут не поможешь: им не поспеть на выручку.

В великом гневе мчался император, поверх кольчуги — седая борода. Бароны шпорили и понукали коней, рыдали от печали и досады, что не сражаются рядом с Роландом, который даёт бой испанским маврам; конец его бойцам, если графа ранят. Увы, всего шестьдесят их осталось, но мир не видел воинов, им равных.

Часть X. Смерть Роланда

Роланд взглянул на мрачные склоны: везде лежали мёртвые французы. По-рыцарски оплакал их всех граф: да упокоит Бог вас, бароны, да впустит ваши души в светлый рай и даст возлечь на святых цветах. Мир не видал доблестнее вассалов. Вы служили мне долгие годы, со мною покорили много стран; вас вырастил себе на горе Карл. Французский край, прекрасная страна, ты понесла тяжкую утрату! Бароны, ваша смерть — моя вина: ведь я не уберёг вас и не спас. Пусть Бог воздаст вам за муки. Брат Оливье, я с вами до конца: если не убьют, умру с тоски по вас. Мой побратим, нам снова пора в бой.

Опять Роланд мчался по полю боя и, как истинный вассал, разил мечом: перерубил Фальдрона из Пюи и убил двадцать с лишним нехристей — никто ещё так яростно не мстил. Быстрее оленя, бегущего от псов, рассыпались перед ним арабы. «Вот истинный барон! — крикнул Турпен. — Таким и следует быть рыцарю. Кто взял оружие и сидит в седле, тот должен быть и смел, и полон сил. Тот и гроша не стоит, кто труслив: пусть идёт в монастырь и замаливает там чужие грехи». Роланд ответил: вперёд, смелей руби! И французы снова принялись бить мавров, но и их падало немало.

Кого в бою ждёт не плен, а гибель, тот даром жизни не отдаёт. Французы бились яростнее львов. Вот примчался Марсилий, как лихой барон; под ним был скакун Ганьон; он устремил его на Бевона, державшего в лене Дижон и Бон. Мавр пробил копьём щит и бронь, легко вышиб француза из седла, убил Ивория и Ивона и пронзил Жерара из Руссильона. По счастью, Роланд был недалеко. Он сказал: да сразит тебя Бог; ты, сарацин, убил моих бойцов, но без расплаты с поля не уйдёшь; ты познакомишься с моим мечом. Он ударил, как истинный барон, и король простился с правой кистью. Потом он грянул на Журфалея, сына Марсилия, и снёс ему череп. Мавры воззвали: Магомет, наш бог, отмсти Карлу за твоих сынов! Злодеев оставил он здесь — умрут, но не отступят ни за что. И вся рать вопила: бежим отсюда прочь! Ушло с поля сто тысяч арабов, и, как их ни зови, назад их не вернуть.

Король бежал, но мало было в том пользы: здесь был альгалиф, дядя Марсилия, державший Гармалью, Карфаген, Альфрер и проклятую Эфиопию. Он вёл в сраженье чёрное племя — широконосых, большеухих негров, которых было там полсотни тысяч. Они летели в бой в великом гневе, бросая победный клич язычников. Роланд воскликнул: бароны, верьте, здесь мы встретим мученический конец; трус тот, кто уступит жизнь за бесценок. В бой, рыцари, разите метко, бейтесь с мавром не на живот, а на смерть, чтоб не обесчестить милую Францию. Сеньер наш Карл придёт на это место, увидит, что побита тьма неверных, а наших трупов в пятнадцать раз меньше, и благословит нас посмертно.

Граф посмотрел на безбожных негров и увидел, что они чернее чернил; лишь зубы у басурман были белы. Роланд сказал: бароны, верьте мне, мы все до одного поляжем здесь; французы, бейте нехристей смелей. «Трус, кто отстанет!» — молвил Оливье и ринулся врагам наперерез.

Арабы увидели, что французов горсть, и в радости твердили друг другу: не прав перед нашим богом их король. Альгалиф мчался в битву на рыжем коне, колол его златой шпорой и разил копьём в спину Оливье. Кольчугу графа взрезало, копьё прошло навылет через грудь. Альгалиф засмеялся: хорош удар! Напрасно Карл оставил вас меж гор: он этим лишь нанёс себе урон. Убив тебя, я отомстил за всё.

Оливье увидел, что подходит смерть. Он сжал свой вороненый Альтеклер и ударил мавра по голове: драгоценный шлем лопнул, меч рассёк араба до челюстей. Граф поверг альгалифа на землю и сказал: будь ты проклят, подлый лжец! Что Карл разбит — не скажешь ты вовек ни своей даме, ни жене, не станешь хвастать в своей стране, что повредил нам хоть на грош — мне или другим, кто бился с вами здесь. И он позвал: Роланд, ко мне!

Оливье увидел, что пришла смерть, и спешил отомстить неверным сполна. Он вогнал коня в ряды арабов, рубил щиты и копья пополам, пронзал руки, груди и бока. Когда бы увидеть, как он крошит врага, как валит мертвеца на мертвеца, вы сказали бы: отважнее нет бойца! Граф громко возгласил «Монжуа!» — тот клич, с которым в битву мчится Карл. Он позвал Роланда: ко мне, собрат! Побудьте подле друга в смертный час; расстаться нам суждено сегодня.

Роланд бросил взгляд на побратима: тот был бледен и уже синел ликом, кровь ручьём струилась из ран на теле, смочив всю траву вокруг. Граф молвил: как помочь, о вседержитель? Собрат, отвага ваша вас сгубила; таких, как вы, больше не будет в мире. Ах, край французский, милая отчизна, тебя постигнет горькая утрата; потерпит наш король великий ущерб. И от горя граф лишился чувств в седле.

Когда бы вам увидеть их! Один чуть жив, другой лишился чувств. Оливье ослаб, терял кровь, в глазах у него стало темно, и он уже не узнавал никого. К нему подъехал побратим, а он ударил Роланда по голове, рассёк мечом золотой шлем, но сталь, по счастью, не задела лба. Удар вмиг привёл Роланда в себя; он кротко спросил: намеренно ли вы подняли клинок? Ведь я Роланд, что полон к вам любви; за что же вы платите мне враждой? Тот ответил: я не вижу вас, хоть и слышу звуки ваших слов; простите, если я нанёс вам рану. Роланд сказал: я цел, свидетель Бог, и готов простить вас перед ним. Они обменялись поклонами и любовно распростились перед концом.

Оливье увидел, что смерть подходит; глаза его запали глубоко, слух и зренье отказали. Он сошёл со скакуна, лёг на землю, признался Богу в совершённых грехах, сложил руки, поднял их к небу и просил впустить его в райские врата; молился за милый родной край, за Карла и за Роланда, дорогого друга. Сердце его остановилось, он вздрогнул и простёрся во весь рост на траве. Граф скончался и отдал Богу душу. Собрат его рыдал над ним горько; ещё никто так не терзался скорбью.

Роланд увидел, что друг убит и лежит головой к востоку, и стал горестно сокрушаться над ним: ты храбростью своей себя сгубил; ты был мне братом много лет и зим, друг другу мы не чинили обид. Коль ты испустил дух — и мне не жить. Так сказал граф и без чувств поник на скакуне, чьё имя Вельянтиф; но он держал ноги в стременах и потому не рухнул с коня.

Едва Роланд пришёл в сознание и набрался сил, как увидел, что бой проигран: всё христианское войско полегло, живы лишь Турпен и Готье де л’Он. Готье сошёл к своим в долину с гор, нанёс нехристям поражение, но потерял всех своих бойцов и вернулся один. Он позвал Роланда на подмогу: где ты, граф, отважный мой сеньер? С тобой я не боюсь никого. Я тот, кем был покорён Маэльгю, Готье, чьим дядей был седой Дроон; по доблести я сотоварищ твой. Пробит мой щит, изломано копьё, изрублена в куски мечами бронь, и тело пронзено насквозь, но я отплатил арабам с лихвой. Роланд услышал, что Готье зовёт его, дал шпоры и поспешил на помощь.

Роланд вскипел от гнева и тоски, врубился в ряды врагов, стал косить их, поверг на землю двадцать сарацин; шестерых убил Готье и пятерых Турпен. Всё нечестивое войско вопило: друзья, не дадим злодеям уйти! Позор тому, кто убоится их, бесчестие тому, кто их пощадит! Со всех сторон неслись гам и крик, кольцом обступили рыцарей враги.

Отважен и бесстрашен был граф Роланд, Готье де л’Он был боец ему под стать, архиепископ — опытен и храбр. Каждый был рад прикрыть в бою собрата. Втроём они врубились в строй врага. Тысяча арабов сошла с сёдел, а сорок тысяч остались на конях: они боялись дать бой французам и не подходили на длину меча, лишь метали в них копья издалека. Готье убили первым броском, потом был ранен в голову прелат: проломлен его щит, пробит шишак, рассечена и пронзена броня, и четыре пики торчали в ней разом. Убили под Турпеном скакуна, и архиепископ упал наземь.

Турпен увидел, что тяжело ранен: четыре пики вонзены в него, — но тут же встал, как истинный барон, взглянул вокруг, подошёл к Роланду и сказал: я ещё не побеждён; живым не сдастся в плен честной вассал. Он взял Альмас, свой вороненый меч, и нанёс тысячу ударов. Воочию видел после наш король — четыреста арабов там полегло: кто тяжело ранен, кто пронзён насквозь, а кто и распростился с головой. Так молвит жеста, пишет святой муж, барон Эгидий, видевший этот бой; хранится в Лане его летопись, и лишь невежда о том не слыхал.

Безжалостно разил Роланд врага, но был в поту, в жару и едва жив. От боли у него темнело в глазах: трубя, он порвал себе виски. Он хотел знать, вернётся ли Карл, и трубил из последних сил в Олифан. Король услышал, сдержал скакуна и сказал: в горах стряслась беда; племянник мой покинет нас нынче; он трубит слабо — значит, смерть пришла. Пришпорьте коней, чтобы не опоздать; пусть затрубят все наши трубы разом. Труб у французов было тысяч шестьдесят; им вторил дол, и отзвук шёл от гор. Смех смолк на устах мавров. «Подходит Карл!» — вопили язычники.

Язычники вопили: король подходит! Или не слыхать вам голоса французских труб? Беда нам будет, если Карл вернётся. Покуда жив Роланд, войне не кончиться: он прогонит нас всех из Испании. И вот на графа в добрых шлемах помчались четыре сотни отборных сарацин. Их натиск был рьян, удары жестоки; Роланда ждала нелёгкая работа.

Граф увидел, что враг спешит к нему, стал снова лют, опять набрался сил; не сдастся он — не взять его живым. Он сидел на резвом Вельянтифе и горячил коня златой шпорой. Он врывался в гущу сарацин, рядом с ним был Турпен-архиепископ. Они кричали друг другу: бей, руби! Уже слыхать вдали французский рог; подходит Карл, наш мощный властелин.

Роланд не жаловал и не терпел ни труса, ни лжеца, ни гордеца, ни рыцаря, коль он плохой вассал. «Сеньер, отец Турпен, — сказал он, — хоть вы пеши, а я не сбит с седла; мы будем вместе до конца, разделим скорбь и радость пополам. Я ни на что не променяю вас. Запомнят сарацины навсегда, как бьёт Альмас и рубит Дюрандаль!» Турпен ответил: тому, кто дрогнул, — срам! Вернётся Карл и отмстит за нас.

Враги вопили: будь проклят этот день! На горе нам мы родились на свет; мы лишились здесь наших сеньеров; могучий Карл уже спешит сюда; рёв французских труб слышен вдалеке; клич «Монжуа!» летит ему вослед. В бесстрашии Роланду нет равных, с ним ни один человек не сладит. Метайте в него копья — и прочь скорей! Град пик и дротов полетел в графа, мавры пустили рой пернатых стрел. Щит рыцаря был пронизан весь, пробит и рассечён его доспех. Хоть сам Роланд ни разу не был задет, но Вельянтиф был ранен в тридцать мест, упал на землю и околел. Язычники бежали что силы есть. Остался граф Роланд один и пеш.

Часть XI. Последний час Роланда

Полны были арабы гнева и стыда; они бежали в Испанию назад, и Роланд не мог их преследовать: конь Вельянтиф пал под ним в сраженье. Отныне он должен был биться пешим. Он поспешил подать помощь Турпену: развязал золотой шлем, расстегнул и снял кольчугу, разрезал на куски его кафтан и накрепко перевязал раны. Потом прижал его к груди, отнёс туда, где гуще была трава, и стал перед ним смиренно держать речь: сеньер, дозвольте мне покинуть вас; собратья наши лежат мёртвыми, но бросить их было бы не к чести; пойду поищу мёртвых по полю и сложу их в ряд у ваших ног. Турпен ответил: несите их сюда; Господь велик, враг оставил поле!

Роланд обходил груды мертвецов, осматривал дол и горный склон. Он отыскал Беранже, Атона, Жерена, Жерье, спесивого Ансеиса, герцога Самсона, седого пэра Жерара из Руссильона; он унёс их останки поочерёдно, вернулся с ними к Турпену и сложил тела у его ног. Архиепископ не мог сдержать слёз, благословил соратников рукой и сказал: вас сгубил злосчастный бой; да упокоит Бог ваши души в небесном раю меж святых цветов. И я умру — уже недолог срок; мне не суждено увидать Карла.

Снова побрёл Роланд по полю один и увидел, что лежит его побратим. Он поднял Оливье, прижал к груди, отнёс к Турпену и опустил наземь, положил рядом с другими на щит. Прелат осенил крестом всех пэров, а граф Роланд скорбел ещё сильней. Он сказал: Оливье, мой побратим, тебя родил маркграф Ренье, властелин долин Рунерских. Расколоть щит, переломить копьё, внушить спесивцу урок и страх, наставить тех, кто честен и не лжив, покарать и поразить злодея — никто на свете не мог так, как ты.

Граф увидел, что пэров больше нет и что умер любимый Оливье; он скорбел, лил слёзы из очей, побледнел и изменился в лице. Потом от скорби ослабел вконец и без памяти простёрся на земле. «Беда! Умрёт барон», — сказал Турпен.

Турпен увидел, что граф лишился чувств; ни разу так прелат не горевал. Рукой он нащупал Олифан. Со склона в Ронсеваль сбегал ключ; Турпен решил дать графу напиться. Он встал, чтобы добраться до ключа, но каждый шаг стоил ему труда: немало крови потерял прелат. Шатаясь, он прошёл один арпан, потерял сознание и упал, в мучениях ожидая конца.

Меж тем Роланд пришёл в сознание, встал на ноги, но скорбь томила его. Он бросил взор на горы и дол: все пэры спали на траве вечным сном, а подле них лежал Турпен-барон, архиепископ и слуга Христов. Он покаялся в совершённых грехах и простёр обе руки к небесам, моля, чтобы Бог впустил его в рай. Почил Турпен, которого любил король; он служил Карлу словом и мечом, всегда готов был разить неверных. Да ниспошлёт ему Бог прощение!

Граф увидел, что Турпен повержен наземь: из тела выпадали внутренности, сочился мозг, тёк на лоб из раны, а на груди, между ключиц прелата, белели руки, сложенные крест-накрест. Блюдя родной обычай, граф восплакал: о славный рыцарь и знатный родом, да смилуется над вами царь небесный. Со времён апостолов вам нет равных в служении нашей христианской вере, в умении наставить заблудшего. Пусть Бог избавит вашу душу от мук и распахнёт перед нею врата рая.

Роланд почуял, что смерть его близка, что мозг начал вытекать ушами. Он помолился Богу сперва за пэров, а после, за себя, — Гавриилу. Чтобы не покрыл его посмертный срам, он схватил Олифан и Дюрандаль и углубился в землю басурман намного дальше, чем летит стрела. Там с холма вниз глядели два дерева, лежали четыре мраморные глыбы. Граф упал на траву недвижимый, лишился чувств, встречая смертный час.

Часть XII. Дюрандаль

Хребет был высок, и высоки были деревья, блестели четыре мраморные глыбы. Граф простёрся на траве без движенья. Давно следил за ним один неверный: он прикинулся мёртвым, лёг на землю и испачкал кровью и лицо, и тело. Теперь он кинулся к Роланду поспешно. Смел был этот нехристь и могуч сложеньем, объят смертельной злобой и спесью. Он потрогал графские доспехи и сказал: племянник Карла побеждён в сраженье; этот меч поедет со мной в Аравию. Роланд открыл глаза при этой речи.

Он почуял, что нет при нём меча, открыл глаза и сказал арабу: сдаётся мне, что родом ты не наш. Он взял свой неразлучный Олифан, ударил мавра в золотой шишак, пробил шлем и голову врага, вышиб из орбит глаза, свалил труп нехристя к своим ногам и молвил: ты рехнулся, подлый мавр! Тебе ли руку на Роланда класть? У всех ты прослывёшь за дурака. Жаль, расколол я свой рог об тебя, отбил с него всё золото и хрусталь.

Роланд почуял, что смерть настигла его; он встал на ноги, собрал остаток силы и пошёл, хотя в лице не было ни кровинки. Перед тёмной глыбой он остановился и ударил по ней десять раз сердито. Меч звенел о камень, но не щербился. Граф сказал: Богоматерь, помоги мне; пора нам, Дюрандаль, с тобой проститься; мне ты больше не пригодишься. С тобой мы побили многих недругов, с тобой покорили большие земли; там ныне правит седобородый Карл. Владеть тобой не должен трусливый враг: тебя носил неустрашимый вассал, какого наш край больше не увидит.

Граф бил мечом по красной глыбе; сталь не щербилась, лишь звенела о камень. Он видел, что с клинком ему не сладить, и начал тихо сокрушаться: мой светлый Дюрандаль, мой булатный меч, как ты блещешь и сверкаешь на солнце! Тебя в Морианском доле дали Карлу — тебя вручил ему господний ангел, чтобы ты достался лучшему вассалу, и Карл препоясал меня тобой. С тобой я покорил Анжу и Бретань, с тобой занял Мэн и Пуату, с тобой громил вольный нормандский край, с тобой смирил Прованс и Аквитанью, и всю Романью, и страну ломбардцев, с тобою бил фламандцев и баварцев, с тобой ходил к полякам и болгарам, с тобой принудил Царьград сдаться Карлу, с тобой привёл к повиновенью саксов, ирландцев, валлийцев и шотландцев и сделал данниками Карла англов; с тобой вместе покорил все страны, где ныне правит седобородый Карл. С тобой расстаться больно мне и жалко. Умру, но не отдам тебя арабам. Спаси нас, Боже, от такого срама!

Граф бил по серой глыбе; немало отсек от неё кусков, но сталь не щербилась, лишь звенела, как прежде, и меч, невредимый, отскакивал кверху. Граф видел, что все усилья бесполезны, и тихо воскликнул в сокрушенье: о булатный Дюрандаль, мой светлый меч, в чью рукоять я встарь вделал святыни: в ней кровь Василия, нетленный зуб Петра, власы Дионисия, Божьего человека, обрывок риз Марии-приснодевы. Да не послужит твоя сталь неверным; пусть лишь христианин тобой владеет, пусть трус тебя вовеки не наденет! С тобой я покорил большие земли; их владетель — наш пышнобородый Карл, он правит ими с пользою и честью.

Роланд почуял, что приходит смерть; холодный пот струился по челу. Он пошёл под тенистую сосну, лёг на зелёную траву, положил свой меч и рог себе на грудь. Лицо он повернул к Испании, чтобы Карлу-королю было видно, когда он снова будет тут, что граф погиб, но победил в бою. В грехах Роланд покаялся творцу и протянул ему в залог перчатку.

Роланд почуял, что век его кончен. Он обратил лицо к Испании, ударил себя в грудь рукой и сказал: да ниспошлёт мне прощение Бог, мне, кто грешил и в малом, и в большом со дня, когда был рождён на свет, по этот, для меня последний, бой. Граф вознёс правую перчатку ввысь, и послал за ним с небес Господь ангелов.

Граф лежал под сосной на холме, лицо обратил к Испании, стал вспоминать о своих подвигах, о землях, что когда-то покорил, о милой Франции и о родных, о Карле, ибо тот его вскормил. Он плакал — слёз удержать не было сил, но помнил о спасении души и вновь просил отпустить ему грехи: царю небес, от века чуждому лжи, кто воскресил Лазаря из мёртвых, кем был избавлен от львов Даниил, помилуй мою душу и спаси, прости мне прегрешения мои. Он поднял правую перчатку ввысь; принял её архангел Гавриил. Граф поник головой на плечо и, сложив руки на груди, почил. К нему слетели с неба херувим, и спаситель Михаил на водах, и архангел Гавриил им в помощь. В рай понесли они душу графа.

Часть XIII. Месть Карла

Роланд скончался, он в раю. Карл вернулся в Ронсеваль. Там не было ни тропинки, ни местечка, где бы не лежал на земле убитый — француз или язычник. «Где ты, племянник? — молвил Карл в тоске. — Где вы, архиепископ и Оливье, Жерен и побратим его Жерье? Где вы, Атон и смелый Беранже, Иворий и Ивон, что милы мне? Где ты, гасконский рыцарь Анжелье? Где герцог Самсон и спесивый Ансеис? Где старик Жерар из Руссильона? Где пэры, которых я оставил здесь?» Увы, ни звука в ответ. Карл воскликнул: всеблагой творец, зачем я не был с ними в этот день! Он рвал бороду, не мог сдержать гнева, рыдал, и с ним рыдали все бароны; без чувств там лежало двадцать тысяч человек; седой Немон скорбел сильней всех.

Не было там рыцаря и барона, который не бил бы себя в грудь и не рыдал. Все горевали о братьях и сыновьях, о родичах, сеньерах и друзьях; многие лежали без чувств от горя. Один Немон переборол печаль и сказал, как истинный вассал: вон там, в двух лье, не более, дорогу заволокла тучей пыль; то нехристи спешат восвояси. Поскачем вдогон, отомстим врагам. Король ответил: злодеи быстро мчат; создатель, помоги их покарать; цвет Франции погиб — то их вина. Он призвал Отона с Жебоэном, дал им в помощь Милона и Тибо: останьтесь охранять дол и горы и тех, кто здесь сподобился конца, чтобы их не растерзал ни лев, ни волк, чтобы никто не обобрал мертвецов, чтобы ничья рука их не коснулась, пока мы не вернёмся. Бароны ответили: исполним всё, сеньер и государь. Им Карл оставил тысячу бойцов.

Карл велел трубить поход и повёл войска в погоню. Арабы убегали, французы гнались за ними. Но Карл увидел, что темнеет небосвод. Он сошёл с коня на зелёный луг, пал на траву лицом и вознёс мольбу, чтобы Бог задержал солнце в небе, удлинил день и отодвинул ночь. И услышал король ангела, который говорил с ним не впервой: скачи, король, — продлится свет дневной; цвет Франции погиб, то видит Бог; злодеям ныне ты воздашь за всё. Карл ободрился и снова вскочил в седло.

Бог ради Карла совершил чудо и остановил солнце в небесах. Французы гнали вражеские полки. Карл настиг нехристей в Вальтенебре и теснил сарацин к Сарагосе. Его бароны били и рубили их, отрезали все пути к бегству. Арабы увидели, что впереди Эбро — быстрей и глубже этой реки не найти, и нет на ней ни судна, ни ладьи. Они воззвали к Тервагану и попрыгали в поток, но не спаслись: доспехи увлекли одних на дно, другие утонули раньше остальных, иных сперва снесло теченьем вниз; кто разом захлебнулся — тот был счастлив. Простились с жизнью в муках все враги. Французы скорбели: граф Роланд погиб!

Карл увидел, что истребил врага: кто погиб от воды, кто от меча. Несметная добыча была взята. Прославленный король сошёл с седла, пал на землю и восхвалил творца. Когда он встал, закат уже погас. Карл сказал: здесь мы сделаем привал; вернуться в Ронсеваль мешает мрак, да и коням не худо отдохнуть; их пора разнуздать и расседлать, пусть всю ночь пасутся на лугах. Французы сказали: король наш прав.

Король остановился на отдых. Французы разбили стан в чистом поле, сняли с усталых скакунов сёдла, сняли золочёные уздечки — пусть идут пастись на зелёный луг, коль не нашлось иного корма. Бароны уснули прямо на земле и забыли даже выставить дозорных.

На лугу лёг спать император. Его большое копьё было в головах; он остался в доспехах до утра. Броня на нём блестела и белела, сверкал золотой шишак, вдоль бедра свисал меч Жуайёз, который за день меняет цвет тридцать раз. Кто не слыхал про остриё копья, пронзившее распятого Христа? Теперь этим остриём владел Карл; он вправил его в рукоять меча и в честь столь большой святыни назвал свой булат Жуайёзом — «Радостным». Тот меч памятен французам всегда: недаром их бранный клич — «Монжуа!», недаром их никто не побеждал.

Сиял месяц, и прозрачна была ночь. Король горевал о племяннике, жалел Оливье, и пэров, и других своих бойцов, чьи трупы наполняли ронсевальский дол. Он рыдал, не мог сдержать слёз и молился, чтобы Бог их простил. Но тяжёлый день утомил его: он обессилел и впал в сон. Французы лежали на поле пластом; свалились с ног даже их скакуны: жевали траву, а встать не могли. Да, тот учён, кто выучен бедой!

Король уснул — смертельно он устал. Но Бог послал к нему Гавриила, чтобы тот оберегал его от зла. Архангел встал у Карла в головах и в вещем сне явил его очам бой, который предстояло дать французам, — грозный и тревожный знак. Император поднял взор к небесам: там лютовали морозы, ветры, град, свирепствовали бури и гроза; молнии слепили глаза огнём и прыскали на французские войска. Пламя сжигало древки пик дотла, плавило златые шипы на щитах, ломало копьё в руках бойца, коробило сталь брони и шишака. С французами стряслась и другая беда: на них кидались медведь и барс, ад слал змей, драконов, василисков, и тридцать тысяч хищных грифов мчали, чтобы растерзать баронов Карла