Дом Собакевича в поэме «Мертвые души» (Н.В. Гоголь)
(669 слов) В поэме «Мертвые души» Гоголь совершает невозможное: он заставляет говорить стены, стулья и даже клетку с дроздом. Дом Собакевича — это материализованный портрет своего хозяина, его характера, его отношения к миру и, что страшнее всего, его души — тяжелой, неповоротливой, ушедшей куда-то за толстую скорлупу плоти. Глядя на эту усадьбу, начинаешь понимать: у Собакевича нет отдельно дома и отдельно человека. Есть единый, монолитный, пугающий организм.
Первое, что бросается в глаза при описании деревни Собакевича, — это поразительное отсутствие красоты и абсолютное торжество прочности. Гоголь пишет:
«дом вроде тех, как у нас строят для военных поселений и немецких колонистов».
Обратите внимание: не для дворянской усадьбы, не для помещика, а для казармы или поселенца. Здесь нет поэзии, нет замысла, есть только функция: укрыть, защитить, простоять вечно.
Главное открытие ждет нас в деталях строительства:
«зодчий беспрестанно боролся со вкусом хозяина».
Зодчий хотел симметрии, а Собакевич — удобства. И что в результате?
«заколотил на одной стороне все отвечающие окна и провертел на место их одно маленькое, вероятно понадобившееся для темного чулана».
А фронтон? Хозяин просто приказал «одну колонну сбоку выкинуть», и вместо четырех колонн их стало три. Это уже акт насилия над формой. Собакевич не терпит ничего лишнего, никакой игры. Ему нужен крепкий сарай. И эта философия пронизывает всё вокруг. Двор окружен «крепкою и непомерно толстою деревянною решеткой». На постройки пошли «полновесные и толстые бревна, определенные на вековое стояние». Даже избы крестьян срублены «на диво» — не для красоты, а для того, чтобы «всё было пригнано плотно и как следует». Гоголь подводит итог одной убийственной фразой:
«Словом, все, на что ни глядел он, было упористо, без пошатки, в каком-то крепком и неуклюжем порядке».
«Упористо» — вот ключевое слово. Вещи у Собакевича не стоят, они упираются в землю, сопротивляются времени и пространству.
Если снаружи дом еще пытается притворяться строением, то внутри маски окончательно сброшены. Войдя в гостиную, Чичиков видит картины, и это шедевр гоголевской иронии. На стенах — «всё молодцы, всё греческие полководцы»: Маврокордато, Миаули, Канари. Каковы они?
«С такими толстыми ляжками и неслыханными усами, что дрожь проходила по телу».
Герои освободительной борьбы греков превратились в Собакевича — в тушу, в мясо, в необъятные ляжки. Рядом с ними поместился тощий Багратион — «в самых узеньких рамках», словно случайно залетевший из другой реальности. Что видит в этих героях сам Собакевич? Он, «человек здоровый и крепкий», хочет видеть вокруг себя таких же крепких и здоровых. Даже в искусстве он ищет не возвышенного, а физического. И кульминацией этого ряда становится клетка у окна, где сидит дрозд
«темного цвета с белыми крапинками, очень похожий тоже на Собакевича».
Природа повторила ту же ошибку: сотворила существо, которое выглядит как уменьшенная копия помещика.
Чичиков окидывает комнату взглядом и замечает:
«всё было прочно, неуклюже в высочайшей степени и имело какое-то странное сходство с самим хозяином дома».
Вот бюро — «пузатое ореховое бюро на пренелепых четырех ногах, совершенный медведь».
А стол, кресла, стулья? «Самого тяжелого и беспокойного свойства».
Гоголь заставляет мебель заговорить. Каждый предмет, по его словам, словно произносил:
«И я тоже Собакевич!» или «И я тоже очень похож на Собакевича!»
Это высшая точка овеществления человека. У Собакевича нет внутреннего мира, который отличал бы его от стула. Он такой же тяжелый, неуклюжий, неповоротливый. Мир вещей поглотил его. Или, может быть, он сам создал этот мир по своему образу и подобию?
Дом Собакевича — это футляр, скорлупа, кокон. Помните, как Гоголь писал о душе Собакевича? Она была
«закрыта такою толстою скорлупою, что все, что ни ворочалось на дне ее, не производило решительно никакого потрясения на поверхности».
Вот этот дом — и есть та самая скорлупа. Дубовые бревна, толстая решетка, крепкие стулья, картины с ляжками — всё это броня, защита от живого чувства, от мысли, от Бога. Собакевич строил дом для того, чтобы жить вечно, как медведь в берлоге, как дуб в лесу. Но Гоголь показывает нам страшную истину: дом получился склепом. И человек, и его жилище мертвы внутри, при всей своей наружной прочности. Когда читатель в последний раз оглядывается на эту усадьбу, он слышит тот самый немой хор стульев, кресел, бюро и дрозда, который скандирует:
«И я тоже Собакевич! И я тоже очень похож на Собакевича!».
Это приговор целому миру, где человек стал вещью среди вещей.
