Описание Собакевича в поэме «Мертвые души» (Н.В. Гоголь)
(622 слова) В галерее гоголевских помещиков, этой череде живых мертвецов и мертвых душ, фигура Михаила Семеновича Собакевича стоит особняком. Если Манилов растворяется в сладкой эфемерности, Ноздрев — в бесовском удальстве, а Плюшкин — в тотальном распаде человеческого, то Собакевич пугает читателя своей чудовищной цельностью. Глядя на него, с горечью осознаешь: русская жизнь способна порождать не только мечтательных прожектеров или прожигателей жизни, но и эту пугающую, непробиваемую плоть, «человека-кулака», которому уже не разогнуться в ладонь.
Гоголь, этот виртуоз детали, начинает не с человека, а с дома. Деревня Собакевича — царство прочности, доведенной до абсурда.
«На конюшни, сараи и кухни были употреблены полновесные и толстые бревна, определенные на вековое стояние».
Даже колодец обделан в дуб, «какой идет только на мельницы да на корабли». Слово «вековое» здесь не случайно: всё здесь строится не для жизни, а для противостояния смерти, для немого, упрямого сопротивления тлену. Этот гипертрофированный культ материи убивает саму душу.
И вот, на фоне этого бревенчатого царства появляется хозяин. Портрет Собакевича — один из сильнейших у Гоголя. Сравнение с медведем — блестящий литературный прием.
«Для довершения сходства фрак на нем был совершенно медвежьего цвета, рукава длинны, панталоны длинны, ступнями ступал он и вкривь и вкось и наступал беспрестанно на чужие ноги».
Но наиболее сильное впечатление оставляет то, как натура работала над его лицом. Великий прозаик пишет с почти скульптурной грубостью:
«…хватила топором раз — вышел нос, хватила в другой — вышли губы, большим сверлом ковырнула глаза и, не обскобливши, пустила на свет, сказавши: „Живет!“».
Перед нами не сотворение человека, а изготовление чучела. В этом эпизоде заключается вся философия Собакевича: он есть, потому что он есть. Плотная материя, лишенная рефлексии.
Идеалом для него становится не духовный подвиг, а объем и калории. Сцена обеда у Собакевича — это торжество желудка над духом. Где для Пушкина «есть нам дали», там для Собакевича — война с голодом и с «немецкими» новшествами.
«У меня когда свинина — всю свинью давай на стол, баранина — всего барана тащи, гусь — всего гуся!» — вещает он.
Он презирает губернаторские фрикасе из кота, выданного за зайца, презирает диеты, немцев и французов.
«Я бы их перевешал за это!» — бросает он о докторах.
В его глазах просвещение — «фук», а единственная реальность — это то, что можно пожевать.
Но самым гениальным гоголевским открытием становится сцена купли-продажи мертвых душ. Собакевич — единственный, кто с первого слова понимает суть аферы Чичикова. И, поняв, мгновенно превращает мертвецов в живой товар.
«Вам нужно мертвых душ? — спросил Собакевич очень просто, без малейшего удивления, как бы речь шла о хлебе».
Эта «простота» страшнее любого удивления. Для него душа — такой же хлеб, навоз или бревно. Торг идет яростный. Его знаменитая тирада о мертвых мужиках — шедевр абсурдной риторики. Он хвалит каретника Михеева, которого «давно нет на свете», плотника Пробку Степана «трех аршин с вершком ростом», сапожника Максима Телятникова, который «что шилом кольнет, то и сапоги». Слыша это, Чичиков приходит в ужас не от наглости, а от нечеловеческой логики продавца. Мертвые в этой системе ценностей оказываются весомее живых, потому что мертвые — это уже готовый, очищенный от случайностей капитал.
Гоголь подводит итог этому типу в знаменитом авторском отступлении. Заглядывая в спину «широкую, как у вятских приземистых лошадей», и в ноги «походившие на чугунные тумбы», Чичиков (а с ним и читатель) делает пугающий вывод:
«Нет, кто уж кулак, тому не разогнуться в ладонь!»
И далее следует пророчество: пусти такого в город, дай ему маленькую власть —
«даст он знать потом, занявши место повиднее, всем тем, которые в самом деле узнали какую-нибудь науку».
Это уже архетип будущего российского бюрократа-хищника, который не строит, а
«выдумает мудрое постановление, что многим придется солоно».
Собакевич — тупик эволюции. В его образе мы видим взгляд собственника на пространство, которое он считает своей вотчиной, взгляд «человека-кулака», который уже победил и природу, и смерть, и Бога, оставив себе только один закон — закон прочности и наживы. И страшно становится не от мертвых душ, которые продает Собакевич, а от его собственной, пугающе живучей, медвежьей бессмертности.
