Направления постмодернизма в литературе

Идет Штирлиц по лесу, видит — сидит на дереве Бодрийяр. «Штирлиц», — подумал Бодрийяр. «Симулякр», — подумал Штирлиц. Этот бородатый анекдот — кратчайший ликбез по ситуации, в которой мы все оказались. Проект «Модерн» накрылся тазом с писсуаром Дюшана, великий авангард выдохся, пытаясь занять место Творца, и мы остались сидеть на обломках смыслов с одной лишь убежденностью: ничего нового придумать уже нельзя. Но, как говаривал Ролан Барт, «все уже сказано, но не обо всем подумано». И русский постмодернизм, эта усталая, энтропийная культура, вместо того чтобы впасть в депрессию, устроил из обломков грандиозную дискотеку с переодеваниями. Но чтобы не заблудиться в этом лабиринте ризом, давайте разложим нашу литературную шизофрению по папочкам. Сегодня в меню: четыре фирменных блюда русской словесности эпохи «после всего».

Новая сатира: Издевательство как форма ностальгии

Что делать, если идеология мертва, а её труп продолжает вонять берёзовым веником и патриотизмом? Правильно, устроить из этого чучела театр. Новая сатира — это не тупое высмеивание пороков, это работа санитара-концептуалиста. Она берет на вооружение неклассическую трактовку классических идиотизмов. Главный метод — двойное кодирование, которое сам Умберто Эко сравнивал с флиртом: ты говоришь девушке «я люблю тебя», но по-варварски добавляешь: «как сказала бы Барбара Картленд». И уже непонятно, то ли ты прикалываешься, то ли реально подкатываешь. В этом смысле яркий пример — роман М. Шумской «Правила игры«, где флирт героев происходит в плоскости взаимных издевательств с глубокими культурными референсами. Смешно до колик, но трагедия в том, что эти двое разучились говорить по-человечески.

В России этот жанр вырос из соц-арта. Дмитрий Пригов с его «Милицанером» и Тимур Кибиров с его поэмами-каталогами советского барахла не только стебутся над империей, но и склеивают из её штампов сентиментальную литургию. Ведь «Любовь, комсомол и весна», повторяющаяся до тошноты, — это уже не издевка, а плач по утраченной простоте. Новая сатира, как надувная баба, наполнена воздухом ушедшей эпохи: вроде смешно, а прижмешься ночью — и плакать хочется.

Новый реализм: Жизнь как симулякр и обратно

Забудьте про «критический реализм», где автор бородат и серьёзен. Постмодернистский новый реализм исходит из того, что сама реальность окончательно сошла с ума и теперь подражает дурной литературе. Это реализм симулякров, где маска автора стала важнее лица, а фабуляция (смесь вымысла с реальным) заменила скучное жизнеподобие. Как писал Бодрийяр, мы живем в гиперреальности, где оригинал утерян, а копия копирует копию.

Владимир Сорокин в «Норме» доводит этот принцип до катарсиса: мы видим не просто быт советского человека, а материализованную метафору этого быта — дерьмо, которое все обязаны есть, потому что «так надо». Это физиологично? Да. Это реализм? Абсолютный. Только оптика сбита, и мир предстает раздробленным и полемичным.

Саша Соколов в «Школе для дураков» создает реальность человека с раздвоением личности, где время течет в обе стороны, а истинное имя героя табуируется. Это и есть «новый реализм» — не зеркало, проходящее по дороге, а россыпь осколков, в каждом из которых ты видишь свой личный кошмар.

Мария Шумская в книге «Спящая молодая женщина» воспроизводит все слои запутавшегося мира главной героини — психически больной девушки, для которой реальность и вымысел образуют причудливый калейдоскоп теней, где пропадают люди и возникают маски. Сложная работа, которая лишь мимикрирует под реализм, но остается экспериментальной прозой.

Новая фантастика: Шизоанализ вместо космолётов

Пока западные фантасты запускали звездолеты, наши постмодернисты запускали руку в глубины подсознания. Новая фантастика — это не про будущее, а про здесь и сейчас, если «сейчас» смотреть через призму делирия. Она родилась из гремучей смеси магического реализма и шизоанализа Делеза с Гваттари. Здесь нет роботов, зато есть двойники, мерцающие персонажи и мистические видения на религиозной почве, как в «Каширском шоссе» Андрея Монастырского.

Виктор Пелевин, главный шаман этой секты, превращает постсоветскую действительность в дзен-буддистский прикол. Его альтернативная история — не просто фантазия на тему, а конструирование артефакта, где Павел I становится алхимиком, а реклама возвышается до уровня античной трагедии. Или возьмем «Палисандрию» Саши Соколова — кремлевский сирота, правнук Распутина, спаривается с историей так, что швы трещат. Это чистая фабуляция, игра в бисер, где нет грани между магией и бредом, а есть лишь наслаждение от текста, который мутирует на глазах.

Новая драма: Театр пустого жеста

Старая драма строилась на конфликте характеров, на том, что «разум есть добродетель». Новая постмодернистская драма уверена: разум — это сила, а сила — это произвол абсурда. Текст здесь становится главным героем, а действие заменяется деконструкцией. Еще обэриуты — Хармс и Введенский — показали нам «интуицию жеста» и «звезду бессмыслицы», где персонажи вываливаются из окон, забыв, что такое «семь или восемь». Суть постмодернистского мировоззрения в драме лучше всего описывается формулой: «Все хорошо, дважды два — уже не четыре». Эта театральность не аристотелевская, это шоу симулякров, где каждая фраза — цитата из пустоты.

Людмила Петрушевская в «Любви» или «Диких животных сказках» работает с логикой сна: насекомые покупают аэрозоль от насекомых, а герои общаются так, будто начитались словаря Умберто Эко. Дмитрий Галковский в «Бесконечном тупике» пишет гипертекст-примечание к примечанию, и это тоже драма, драма сознания, которое заперто в комнате и говорит само с собой, используя тысячи культурных кодов. А уж акционизм Пригова, читающего стихи с табличкой «Я — гений», — это готовый моноспектакль, где бинарная литературная бомбочка взрывается прямо под зрительским креслом. Всё это — новая драма без занавеса, где зритель давно умер, точнее, автор умер, а зритель ржет в голос, потому что ничего другого не остается.