Анализ стихотворения «Последняя смерть» (Евгений Баратынский)

Евгений Баратынский — фигура в русской поэзии особая. Его часто называют «поэтом мысли», и это звание он носит с заслуженной гордостью, хотя сам Пушкин ценил его невероятно высоко. Но если пушкинский гений — это всегда праздник, солнце и гармония, то Баратынский — это вечерние сумерки, философское раздумье и холодок, бегущий по спине от собственных догадок. Стихотворение «Последняя смерть» — квинтэссенция этого дара. Это не просто стихи, это философский трактат, обернутый в изящную, но жесткую поэтическую форму. Перед нами не история одного человека, а биография всего человечества, сжатая до нескольких страниц и заканчивающаяся так, как не каждый решится даже помыслить.

История создания

Стихотворение было написано в 1827 году, когда Баратынскому было всего двадцать семь лет. Возраст, когда нормальные молодые люди пишут любовные послания и гусарские баллады, а наш автор уже задумывается о конце циклов мироздания. Эта мрачная прозорливость — не случайность, а часть его мировоззрения, сформированного еще в отрочестве.

Интересно, что 1827 год — время относительного затишья в Европе после наполеоновских бурь. Казалось бы, можно радоваться миру и прогрессу. Но Баратынский, как чуткий барометр, улавливает в этом «штиле» нечто тревожное. Он создает «Последнюю смерть» практически одновременно с финальными главами «Евгения Онегина», но если пушкинский роман — энциклопедия русской жизни, то баратынское творение — энциклопедия русской мысли, причем мысли, заглянувшей слишком далеко. Современники, привыкшие к романтическому эскапизму, такое эсхатологическое (то есть говорящее о конце света) стихотворение могли воспринять как чудачество. Но чудачество это оказалось пророческим.

Жанр, направление, размер

Определить жанр этого стихотворения — задача не из легких. С одной стороны, перед нами классическая философская лирика (медитация). Но с другой — в ней есть явный сюжет, развитие действия во времени. Пожалуй, лучше всего назвать это лирико-философской поэмой в миниатюре или философской фантазией. Баратынский выступает здесь не столько лирическим героем, сколько ученым-исследователем, который ставит эксперимент: а что будет, если человечество получит всё, что хочет?

Что касается направления, то Баратынский — уникальный случай. Его относят к романтизму, но романтизму особому — философскому. В отличие от романтиков-бунтарей (вроде раннего Пушкина или Рылеева), его не интересует конфликт личности и общества. Его интересует конфликт мысли и бытия. Если же присмотреться к холодноватой точности описаний и попытке объективно зафиксировать картину деградации, в «Последней смерти» проступают черты предреализма, где фантастический сюжет подан с почти научной скрупулезностью.

Размер стихотворения — пятистопный ямб. Это любимый размер русской элегии и серьезного разговора. Он не скачет, как четырехстопный, не гремит, как одический шестистопный, а течет плавно и весомо, как река, несущая свои воды к неизбежному устью. Рифмовка сложная и изящная: в строфах переплетаются парные, перекрестные и опоясывающие рифмы, создавая ощущение продуманности, неслучайности каждого слова. Это архитектура, а не мазня кистью.

Композиция

Композиция стихотворения — это трехступенчатая ракета, которая взлетает ввысь, чтобы эффектно рухнуть в бездну. Баратынский строит произведение как развертывание пророческого видения, разделенного на три четкие эпохи.

1. Экспозиция (Вступление). Первые строфы — это настройка линз. Герой находится в пограничном состоянии («Ни сон оно, ни бденье»), которое позволяет ему видеть «свет, другим не откровенный». Это важно: Баратынский не утверждает, что всё так и будет, он говорит: «Смотрите, какой странный сон мне приснился. А вдруг?».

2. Три картины будущего (Основная часть).

   • Первая картина (Золотой век технологий). Человек победил природу, построил города, покорил стихии. Рай земной, «разума великолепный пир». Герой (а вместе с ним и читатель) прельщен и горд.

   • Вторая картина (Век духа). Люди устали от материального и ушли в «душевные сны», в фантазию. Телесное уступило место умственному. Казалось бы, следующий шаг эволюции? Но Баратынский замечает деталь: «браки их бесплодны пребывали».

   • Третья картина (Апокалипсис). Плата за бесплотность. Некому рожать детей, некому пасти стада. Мир пустеет. Смерть ходит по земле, и финал — полная тишина, где природа, вздыхая с облегчением, накидывает на плечи «порфиру древних лет».

3. Финал (Катарсис). Последняя строфа — это не просто конец, это эстетизация пустоты. Солнце всходит, но приветствовать его некому. Остается только туман — «жертва чистительная».

Композиция построена по принципу градации (нарастания) и последующего обвала. Чем выше взлетел человек, тем страшнее падать.

Образы и символы

Баратынский не был бы великим поэтом мысли, если бы его образы были плоскими. Каждый здесь — матрешка смыслов.

• Образ Видения / Сна. Это не просто литературный прием. Сон у Баратынского — это мост между конечным разумом человека и бесконечностью бытия. Состояние «меж сном и бденьем» — идеальная лаборатория для мысленного эксперимента.

• Образ Покоренной Природы. В первой части природа — это рабыня. «Стихии все признать заставил он». Человек — укротитель, триумфатор. Это символ гордыни разума, который решил, что мир — это просто механизм, который можно настроить под себя.

• Образ Фантазии. Во второй части фантазия («душевные сны») становится не вдохновительницей, а тираном. «И в полное владение своё / Фантазия взяла их бытие». Это страшный образ: люди перестали жить реальной жизнью и ушли в грёзы. Они не едят, не любят, не размножаются — они только мыслят. Крайний идеализм, доведенный до абсурда.

• Образ Солнца. Обычно солнце — символ жизни. В финале стихотворения солнце — безжалостный фонарь, освещающий пустоту. Оно встает «по-прежнему», равнодушно выполняя свою работу, но мир умер.

• Туман (Жертва чистительная). Последний образ — самый многозначный. Туман — это и слезы мира, и последний вздох уходящей жизни, и кадильный дым над алтарем, на котором человечество само себя принесло в жертву собственному развитию.

Темы и проблемы

Стихотворение поднимает ряд глубоких философских вопросов. Вот основные из них:

• Тема границ прогресса. Баратынский задается вопросом: всегда ли развитие — это благо? В первой части мы видим торжество цивилизации, но оно оказывается лишь прелюдией к катастрофе.

• Тема соотношения материального и духовного. Стихотворение показывает две крайности: дикий материализм (гонка за технологиями и комфортом) и полное отречение от плоти (уход в фантазии). И то и другое убивает человека. Истина, видимо, где-то посередине, но Баратынский оставляет нас гадать, где именно.

• Проблема вырождения. Баратынский прозорливо замечает связь между духовным состоянием общества и биологическим воспроизводством. Как только люди перестали желать «земного», они перестали рожать детей. Это медицинский диагноз, поставленный поэтом обществу потребления (или, в следующей фазе, обществу грёз).

• Проблема эгоцентризма человечества. Главная мысль здесь: природа существовала до нас и будет после. Человек — лишь эпизод в её истории. «Последняя смерть» — это не гибель мира, а гибель человечества. Мир (природа) просто «переодевается» в старую одежду и идет дальше.

Основная идея

К чему же клонит Баратынский? Неужели он мракобес, ненавидящий прогресс и просвещение? Отнюдь. Основная идея стихотворения тоньше и страшнее.

Баратынский показывает диалектику самоуничтожения цивилизации. Мы привыкли думать, что нас убьет какая-то внешняя сила — астероид, война, эпидемия. Поэт же утверждает, что нас убьет наше собственное развитие, доведенное до абсолюта. Достигнув вершин материального могущества, человек заскучает и уйдет в иллюзии. Уйдя в иллюзии, он потеряет инстинкт жизни. И тихо, под равнодушным солнцем, исчезнет, оставив природу в покое.

Это предупреждение о том, что «разума великолепный пир» может закончиться похмельем, от которого нет лекарства. Поэт не призывает отказаться от разума, он призывает помнить о его цене. Идея стихотворения — в хрупкости человеческого, в его зависимости от тех самых «низменных» вещей (продолжение рода, связь с землей), которыми так легко пренебречь ради высоких материй.

Средства выразительности

Баратынский — поэт не броский. Он не сыплет метафорами, как фокусник — конфетти. Его сила в точности и смысловой нагрузке каждого тропа.

• Антитеза. Главный конструктивный прием стихотворения — противопоставление эпох.

  • Пример: «дивный сад» цивилизации — «ужасная картина» запустения; «разума великолепный пир» — «безумные стада» без пастухов.

• Метафора.

  • Пример: «И в дикую порфиру древних лет / Державная природа облачилась». Природа здесь — царица, снимающая человеческие лохмотья и надевающая древнее, дикое, но вечное одеяние. Это не просто красиво, это политическое заявление: человеческая власть — лишь эпизод в царствовании природы.

• Олицетворение.

  • Пример: «ходила смерть по суше, по водам». Смерть становится живым существом, единственным, кто остался активен в вымершем мире. Апофеоз олицетворения — в финале, когда природа «облачается» и действует осознанно.

• Эпитеты. Они не декоративны, а философичны.

  • Примеры: «мятежные пучины» (хаос, который пытается обуздать человек), «бесплодные года» (годы без урожая, но и без духовного смысла — каламбур), «дерзкого ума соображенье» (самоанализ лирического героя, сомневающегося в своем видении).

• Риторические вопросы и восклицания. Они создают эффект диалога с самим собой, усиливают эмоциональное напряжение размышления.

  • Пример: «Что человек? что вновь открыто им?», «Где люди? где?». Эти вопросы повисают в пустоте финала, и ответ на них — гробовое молчание.

• Инверсия (нарушение порядка слов).

  • Пример: «Мне слышалось их гладное блеянье». Постановка определения после существительного («гладное блеянье» вместо «голодное блеянье») придает фразе архаичный, библейский оттенок, возводя гибель стад в ранг древней трагедии.

«Последняя смерть» Баратынского — это прививка от умственной гордыни, сделанная почти двести лет назад. И судя по тому, как развиваются события, прививка эта до сих пор не потеряла актуальности. Человечество всё еще выбирает между «пиром разума» и «бесплодными браками», забывая спросить у поэтов, чем это обычно кончается.