Внешность Собакевича в поэме «Мертвые души» (Н.В. Гоголь)
(394 слова) Когда Чичиков впервые взглянул на Собакевича искоса, ему показалось одно: медведь. И дело не в случайной фамилии и даже не в том, что помещика звали Михаилом Семеновичем. Гоголь дарит нам портрет, от которого становится одновременно и смешно, и жутковато, потому что звериное в нем сращено с человеческим так плотно, что не разнять.
Вглядитесь: фрак медвежьего цвета, ступни идут вкривь и вкось, шея не ворочается вовсе. Но самое поразительное — даже цвет лица у Собакевича «каленый, горячий, какой бывает на медном пятаке». Он будто отлит из чего-то неживого, монетного. И тут Гоголь выдает фразу, которая объясняет всё: природа не мудрила над ним с мелкими инструментами, «просто рубила со всего плеча». Топором хватила — нос, в другой раз — губы, сверлом ковырнула глаза — и пустила в свет с приговором: «Живет!»
Вот он, ключ к характеру. Собакевич не вылеплен, а вырублен. В нем нет отделки, нюансов, полутонов. Он цельный, как бревно, из которого сложены его дома. И это не случайно: дом Собакевича — с дикими стенами, толстой решеткой, тяжелой мебелью — оказывается точным продолжением хозяина. Каждый стул здесь словно шепчет: «И я тоже Собакевич!»
«Такой же самый крепкий и на диво стаченный образ был у Собакевича: держал он его более вниз, чем вверх, шеей не ворочал вовсе и в силу такого неповорота редко глядел на того, с которым говорил, но всегда или на угол печки, или на дверь.»
Но Гоголь-сатирик идет дальше простого портретного сходства. Страшная правда в том, что внутри этого могучего тела нет души в привычном смысле. Она у него, «как у бессмертного Кощея, где-то за горами» и закрыта такой толстой скорлупой, что никакие движения на поверхности не вызывают потрясений. Помните его реакцию на предложение о мертвых душах? Ни тени удивления! Как будто речь о хлебе.
Позднее, уже после сделки, Чичиков разглядывает его со спины: «Как взглянул он на его спину, широкую, как у вятских приземистых лошадей, и на ноги его, походившие на чугунные тумбы, которые ставят на тротуарах, не мог не воскликнуть внутренне: «Эк наградил-то тебя Бог! вот уж точно, как говорят, неладно скроен, да крепко сшит!»»
Собакевич — это торжество материи над духом. Вещь, предмет, кулак — человек-утварь. И когда Чичиков, глядя на его спину «широкую, как у вятских лошадей», и ноги «чугунные тумбы», понимает: «эк наградил-то тебя Бог», — в этом восклицании и восхищение мощью, и ужас перед тем, во что может превратиться человек, когда в нем остается только форма, а содержание умирает вместе с теми самыми «мертвыми душами».
