Русский национальный характер в прозе Шукшина
(483 слова) Василий Шукшин не выдумывал своих героев — он вынимал их из густой народной толщи, где они жили, мучились, хохотали сквозь слезы и «выкидывали коленца», от которых у благополучного обывателя волосы вставали дыбом. Кто он, настоящий русский человек по Шукшину? Странный, неудобный, взрывоопасный — и при этом до слезящейся боли родной. Не случайно сам писатель признавался:
«В дурачке, который ходит у нас по улице, больше времени — эпохи, чем в каком-нибудь министре».
Вот он, ключ к шукшинскому миру: не министры и академики, а эти «чудики» с их нелепыми выходками и неистребимой жаждой правды — вот кто настоящие выразители народного духа.
Возьмем Андрея Ерина из «Микроскопа». Мужик, каких тысячи: работает, пьет, с женой ругается. Но однажды он теряет (а точнее — прячет) получку и покупает на эти кровные микроскоп. Зачем? Чтобы «микробов изучать»! Жена Зоя, женщина суровая и приземленная, в ярости:
«Ох, да за што же мне долюшка така-ая-а?».
Но за комичной сценой скрывается трагедия человека, который вдруг захотел прикоснуться к чему-то большему, чем огороды и магазины. Русский характер здесь раскрывается в своем вечном разрыве: мечта о бесконечном — и жизнь в тесной клетке материального. Мечту забирают, мир сжимается до размеров комиссионного магазина, и Ерин остается ни с чем. Смешно? Да. Но после этого смеха в горле — ком.
Совсем иной поворот национальной души — Глеб Капустин из рассказа «Срезал». Тоже «чудик», но злой, завистливый, начитанный до зубного скрежета. Он ждет, когда в деревню приедет кто-нибудь «поважнее» — кандидат наук, например, — чтобы принародно «щелкнуть по носу».
«Люблю по носу щелкнуть — не задирайся выше ватерлинии!» — заявляет он.
И щелкает. Профессорскую ученость он подменяет газетными штампами, наглостью — аргументацию. Сельчане, в предвкушении зрелища, сами приводят к приезжим этого «правдоруба». Что это? Дурная черта русского человека — тяга унизить успешного, своего же, который «выбился в люди»? Или горькая реакция на вековое «мы — пахари, а они — баре»? Шукшин не дает однозначного ответа. Он лишь фиксирует: да, есть и такой типаж — умный, едкий, беспощадный, — и он тоже часть нашей национальной психологии.
Шукшин словно коллекционирует народные характеры, как энтомолог — бабочек: есть «чудик» добрый, есть «чудик» злой, есть «чудик»-правдоискатель, который в магазине (рассказ «Обида») не может снести лжи и лезет в драку. Но всех их объединяет одна общая черта: они не вписываются. Не могут жить «как все» — молча терпеть хамство, равнодушно проходить мимо несправедливости, не задавать дурацких вопросов. В этом, быть может, и есть главная тайна русского характера по Шукшину: в этой невыносимой для него самого и для окружающих потребности все время лезть в «бутылку» — за правду, за мечту, за лучшую долю. Даже если цена этой попытки — микроскоп, сданный в комиссионку, или пуля в грудь на берегу озера. Исследователи справедливо отмечают, что национальная идентичность в прозе Шукшина неразрывно связана с культурой и трагедией русской деревни, прошедшей через исторические катаклизмы XX века. Его «чудики» — это те самые «странные люди», которые украшают жизнь, ибо «с их появлением, где бы то ни было, изгоняется скука». И пока жива эта странность, нежелание подчиняться плоской правильности — жив и русский характер, во всей своей пугающей, смешной и прекрасной противоречивости.
