Манилов — исторический человек
(451 слово) «Один Бог разве мог сказать, какой был характер Манилова», — пишет Гоголь. И тут же выносит приговор:
«Есть род людей, известных под именем: люди так себе, ни то ни се, ни в городе Богдан, ни в селе Селифан».
Казалось бы, какой уж тут «исторический человек»? Пустое место, сладкая улыбка, прожектёр без прожектов. Но именно в этой пустоте проявляется страшная историческая правда.
Манилов не случайно появился в России 1830–40-х годов. Он является плодом дворянской культуры, которая потеряла и почву под ногами, и смысл существования. Помещик, который «даже никогда не ездил на поля», у которого «хозяйство шло как-то само собою», — разве это не портрет целого сословия, доживающего свой век в сладких грёзах о подземных ходах и каменных мостах через пруд?
Манилов мечтает о том, как государь «пожаловал их генералами», а в это время в его деревне «нигде между ними растущего деревца», «везде глядело только одно бревно».
И крестьяне, живые люди, бредут по колено в пруде, перебраниваясь и волоча изорванный бредень, чтобы поймать двух раков и плотву.
Историчность Манилова заключается в его абсолютной бесполезности. У всякого, по Гоголю, есть свой «задор»: кто на собаках помешан, кто на музыке, кто на картах. «Но у Манилова ничего не было». Ничего. Это не просто лень. Это исторический тупик. Дворянство, призванное быть опорой государства, превратилось в собрание людей, которые «читают» одну книжку два года на четырнадцатой странице и предупреждают гостей:
«Не садитесь на эти кресла, они ещё не готовы».
Если не готовы кресла, не готово ничего. В этом проявляется отношение Манилова к жизни и труду.
Сегодня, перечитывая «Мёртвые души», я вдруг понимаю: маниловщина не умерла. Она переселилась из усадеб в кабинеты, из «храмов уединённого размышления» — в социальные сети. Сколько вокруг людей, которые «сладки, как сахар», говорят красиво, обещают мосты и подземные ходы, но за два года не могут починить протекающую крышу? Сколько проектов, программ, стратегий, написанных для отчётности и забытых на следующий день? Манилов — это не просто тип. Это диагноз.
Гоголь не зря вложил в уста Чичикова горький вздох о «гонениях за правду» и даже слезу, хотя мы-то знаем цену этим слезам. Но Манилов верит. Он «совершенно растроган». И в этой доверчивой глупости проявляется его вторая историческая черта: он не опасен, потому что безволен; он не злодей, он — пустота. Но пустота, которая размножается. Фемистоклюс и Алкид, будущие посланники и дипломаты, уже грызут бараньи кости, а лакей утирает им носы. Что вырастет из них, если отец умеет только мечтать, как «пить вечером чай на открытом воздухе и рассуждать о приятных предметах»?
Манилов — это исторический человек, потому что он вечен. Он появляется в каждую эпоху, когда люди перестают работать, думать, чувствовать и начинают только «улыбаться заманчиво». И тогда страна превращается в Маниловку: дом на ветру, дырявый пруд, жидкие берёзы и мужики, которые, почесав затылок, уходят в загул. Гоголь предупредил. Осталось только услышать.
