Крестьяне Собакевича в поэме «Мертвые души» (Н.В. Гоголь)
(337 слов) Когда Чичиков просит продать «несуществующие» души, Собакевич не моргнув глазом выдает цену — сто рублей за штуку. Но самое страшное и одновременно самое человеческое происходит дальше: он начинает расхваливать товар.
«Вот, например, каретник Михеев! — восклицает помещик. — Ведь больше никаких экипажей и не делал, как только рессорные». Михеев мертв. Но для Собакевича он продолжает существовать — как бренд, как мастер, чьи руки стоили дороже любого живого бездельника. «Прочность такая, сам и обобьет, и лаком покроет!»
И Чичиков ловит себя на мысли: ведь правда, таких уже не делают.
А Пробка Степан? «Трех аршин с вершком ростом!» Великан, который служил бы в гвардии — «ему бы Бог знает что дали». Убился, наверное, с лесов, строя чужие хоромы. А Милушкин-кирпичник? «Мог поставить печь в каком угодно доме». Максим Телятников-сапожник: «Что шилом кольнет, то и сапоги». Еремей Сорокоплёхин — тот вообще один ста за всех, «оброку приносил по пятисот рублей».
Гоголь дает нам не список фамилий. Он дает портреты русских умельцев, которых земля носила, а помещики хоронили. И в этом перечислении слышится плач: народ-богатырь, народ-труженик, а живут «как мухи», мрут «как мухи». Собакевич, сам «человек-кулак», произносит эти имена с неожиданной гордостью.
«Ведь вот какой народ! — говорит он. — Это не то, что вам продаст какой-нибудь Плюшкин».
Самое потрясающее происходит после сделки. Собакевич
«собственноручно принялся выписывать всех не только поименно, но даже с означением похвальных качеств».
На полях — отметки «насчет поведения, трезвости». Чичиков дивится аккуратности. А мы видим другое: для хозяина эти люди — товар, но товар уникальный. Он знает каждого. Он помнит, кто чем дышал. Кстати, это отделяет Собакевича от остальных помещиков. Он интересуется людьми и гордится ими, хоть и не считает их ровней. Тем не менее на фоне мертвой сущности Собакевича его крестьяне выглядят по-настоящему живыми.
И в этом гоголевский ужас и гоголевская правда. Крестьяне Собакевича мертвы физически. Но их имена, их умение, их русская сноровка пережили их самих. Они не канули в Лету, как тысячи безликих «ревизских душ». О них сложили слово — меткое, топорное, навеки приросшее. «Выражается сильно российский народ!» — восклицает автор. И в этом сила. И в этом боль. Мертвые души оказались живее многих живых.
