Поколение Лермонтова в стихотворении «Дума»
(904 слова) Лермонтову, когда он писал эти строки, было 24 года. Возраст, в котором нормальные люди еще верят в светлое будущее, пишут восторженные оды и строят грандиозные планы. А он уже подводит итог. Не своей жизни — жизни целого поколения русских дворян, родившихся после 1812 года, заставших разгром декабристов и погрузившихся в липкое болото николаевской реакции. «Дума» — это не просто стихотворение. Это зеркало, в которое страшно смотреть. И сегодня, спустя почти два века, оно отражает не только Лермонтова и его современников.
Лермонтов начинает с интонации, которая сразу задает тон всему стихотворению. Не с пафоса, не с обличения, а с усталой, почти старческой печали:
«Печально я гляжу на наше поколенье!
Его грядущее — иль пусто, иль темно…»
Эти строки звучат как эпитафия, написанная заранее. Обратите внимание: Лермонтов не отделяет себя от этого поколения. Он говорит «наше». Он — внутри этой толпы, он — такой же. И это делает его обличение не морализаторством сверху, а исповедью снизу.
Почему же будущее «пусто иль темно»? Потому что поколение, по мысли Лермонтова, оказалось раздавлено знанием без действия.
«Меж тем, под бременем познанья и сомненья,
В бездействии состарится оно».
Это ключевой момент. Люди лермонтовского времени знали слишком много. Они знали о подвигах отцов, победивших Наполеона. Они знали о благородных порывах декабристов, вышедших на Сенатскую площадь. Они знали, как надо жить правильно. Но сделать ничего не могли.
«Бремя познанья» — это не благословение, а проклятие. Знать, как надо, и не иметь возможности воплотить это знание в жизнь — вот что такое, по Лермонтову, трагедия его поколения. От этого знания нет пользы, есть только усталость.
Дальше Лермонтов переходит к конкретным симптомам болезни. И список получается убийственным.
«К добру и злу постыдно равнодушны,
В начале поприща мы вянем без борьбы».
«Постыдно равнодушны» — это не просто отсутствие эмоций, это нравственная катастрофа. Человек перестает различать добро и зло. Ему все равно. Он не выбирает сторону, потому что у него нет сил выбирать. Он просто плывет по течению, пока не «увянет».
«Перед опасностью позорно малодушны
И перед властию — презренные рабы».
Здесь Лермонтов бьет без промаха. «Позорно малодушны» — малодушие само по себе позорно, но тут оно усилено до степени национального позора. И главное — отношение к власти. «Презренные рабы» — это не те, кто в цепях. Это те, кто добровольно согнул спину. Кто променял достоинство на спокойствие. Для поколения, чьи отцы сражались с Наполеоном, а старшие братья выходили на Сенатскую, это было самое страшное обвинение. Они стали рабами не по принуждению, а по внутреннему согласию.
Лермонтов не щадит и интеллектуальные претензии своего поколения. Они много знают, много читают, много думают. Но их знание бесплодно. «Наука бесплодная» — это знание, которое не ведет к действию. Люди учатся, но не применяют выученное. Они копят информацию, как скупой рыцарь копит золото, но не тратят ее. И в этом накоплении есть что-то завистливое, недоброе. Они прячут «лучшие надежды» от других, потому что боятся, что те реализуют их лучше.
А что с чувствами? С ними тоже беда. Они боятся полноты чувств. Боятся, что если отдаться радости полностью, то потом будет больно. И поэтому они «едва касаются» жизни, не погружаются в нее с головой. Результат? Они не сберегли юных сил, потому что силы сохраняются только в действии. А они не действовали.
«Мечты поэзии, создания искусства
Восторгом сладостным наш ум не шевелят…»
Это уже совсем страшно. Искусство перестало волновать. Прекрасное не вызывает восторга. Душа мертва.
«Мы жадно бережем в груди остаток чувства —
Зарытый скупостью и бесполезный клад».
«Зарытый клад» — это чувства, которые не используются. Они есть, но они спрятаны так глубоко, что никто не может до них добраться, включая самого владельца. Бесполезный — потому что чувства, которые не проявляются, перестают быть чувствами.
Лермонтов создает образ парадоксальный, почти оксюморонный. В крови кипит огонь — физиологически они молоды, здоровы, полны сил. Но в душе — холод. Чувства есть, но они не становятся мотивами поступков. Любовь и ненависть приходят случайно и уходят случайно, не оставляя следа. Потому что за эти чувства не жертвуют ничем. Они не способны на поступок. Ни ради любви, ни ради ненависти.
Итог печален:
«И к гробу мы спешим без счастья и без славы,
Глядя насмешливо назад».
«Без счастья и без славы» — это квинтэссенция лермонтовского приговора. Они ничего не достигли и ничего не почувствовали. А единственное, что у них осталось, — насмешка над прошлым. Хотя бы в этом они могут почувствовать свое превосходство.
Последние строфы «Думы» звучат как пророчество. Лермонтов предвидит, как оценят его поколение потомки. И оценка эта страшна.
«Толпой угрюмою и скоро позабытой
Над миром мы пройдем без шума и следа,
Не бросивши векам ни мысли плодовитой,
Ни гением начатого труда».
«Толпа угрюмая» — они даже не индивидуальности, а безликая масса. «Скоро позабытая» — пройдут и исчезнут, как будто их и не было. «Без шума и следа» — не оставив после себя ничего. Ни великой мысли, ни великого дела.
Это самое страшное, что можно сказать о поколении, — что его не будет помнить история. Что оно оказалось бесплодным. Но Лермонтов идет дальше. Он предсказывает не просто забвение, а активное осуждение потомков. Образ «промотавшегося отца» — ключевой. Предки оставили им в наследство великую историю, великие победы, великие идеалы. А они это наследство промотали. Промотали в бездействии, в равнодушии, в пустоте.
Лермонтов описал поколение, которое знает всё, но не может ничего. Которое чувствует всё, но не решается проявить чувства. Которое презирает рабство, но остается рабами. Которое ненавидит пустоту, но наполняет ее только насмешкой.
И самое страшное в этом стихотворении — его пророческая сила. Потому что «Дума» читается не как исторический документ, а как текст о сегодняшнем дне. Мы тоже иногда чувствуем себя наследниками великой истории, которые не знают, что с этим наследством делать. Мы тоже иногда «вянем без борьбы» и «к добру и злу постыдно равнодушны».
