Образ поэта в стихотворении «Поэт» (М.Ю. Лермонтов)

(526 слов) Есть вещи, которые больно терять. Ключи от дома. Веру в людей. Смысл жизни. Но Лермонтов в своем стихотворении «Поэт» оплакивает потерю, которая кажется почти осязаемой, материальной. Он показывает нам падение титана, сравнивая его с… холодным оружием. На первый взгляд, выбор сравнения кажется странным: ну какой поэт — кинжал? Поэт — это лира, это арфа, это, в конце концов, микрофон. Но Лермонтов берет не музыкальный инструмент, а боевой клинок. И в этом выборе — весь Лермонтов: резкий, бескомпромиссный, жаждущий не аплодисментов, а действия.

Начинается всё с ностальгии. Лермонтов смакует детали, как старый оружейник, вспоминающий лучшие свои творения. Он рисует портрет идеального поэта прошлого через образ идеального кинжала. И это не просто холодное оружие — это живое существо, благородный служитель.

«Наезднику в горах служил он много лет,
Не зная платы за услугу;
Не по одной груди провел он страшный след
И не одну прорвал кольчугу».

Обратите внимание на этику этого служения — «не зная платы». Поэт в понимании Лермонтова — это не наемник. Он не продает рифмы за обед. Он — спутник, почти брат. Кинжал «делил забавы» с хозяином, он «звенел в ответ речам обидным». Это абсолютное единение слова и дела, творца и воина. В те дни, говорит Лермонтов, кинжалу была бы «богатая резьба / Нарядом чуждым и постыдным». Золото и украшения — это позор для того, кто привык рубить. Настоящий поэт, как и настоящий клинок, ценится за функциональность, за способность менять реальность, а не за внешний блеск.

Здесь Лермонтов создает поистине библейский образ поэта-пророка, который в более поздних строках зазвучит с новой силой:

«Бывало, мерный звук твоих могучих слов
Воспламенял бойца для битвы…
Твой стих, как божий дух, носился над толпой».

Поэт здесь — катализатор истории. Его слово — это приказ, это молитва, это набат. Это «колокол на башне вечевой», который собирает народ и на праздник, и на смертный бой. Это была власть, перед которой «свет внимал в немом благоговенье».

И вдруг — оглушительный обрыв. После пафосных воспоминаний Лермонтов резко возвращает нас в реальность. И она ужасна.

«Теперь родных ножон, избитых на войне,
Лишен героя спутник бедный,
Игрушкой золотой он блещет на стене —
Увы, бесславный и безвредный!»

Вот он, портрет современного поэта. Он красив. Он богат. Он «блещет». Но он — игрушка. Он висит на стене, как дорогой сервант или ковер. Он утратил свою душу, свое «назначенье». Самое страшное слово здесь — «безвредный». Настоящий поэт всегда опасен (для глупости, для тирании, для косности). А этот… этот просто висит и поблескивает. Лермонтов не просто констатирует, он выносит приговор обществу, которое превратило поэта в безделушку. Это общество само больно, оно «ветхий мир», который привык «морщины прятать под румяны». Оно не терпит правды. Ему нужны «блёстки и обманы».

«В наш век изнеженный не так ли ты, поэт,
Свое утратил назначенье,
На злато променяв ту власть, которой свет
Внимал в немом благоговенье?»

Это не вопрос. Это пощечина. Поэт сам виноват? Или его довели? Лермонтов оставляет пространство для сомнений, но приговор уже вынесен: сделка состоялась. Власть над душами обменяли на «злато».

Образ поэта у Лермонтова в финале трагичен и величественен одновременно. Он назван «пророком», но — «осмеянным». Он все еще хранит потенциал стали, но сталь эта покрылась ржавчиной. И ржавчина эта особого сорта — «ржавчина презренья». Тут двойной смысл: это и презрение толпы к поэту, и (что страшнее) ржавчина, возникшая оттого, что поэт сам себя презрел и сдался.