Метафоры в стихотворении «Низкий дом с голубыми ставнями…»

(530 слов) Когда мы произносим слово «метафора», воображение рисует нечто возвышенное, поэтическое, возможно, даже вычурное. Но Есенин в стихотворении «Низкий дом с голубыми ставнями…» совершает невозможное: он берет самую горькую, неказистую, бедную реальность русской деревни и превращает ее в ткань чистой поэзии. И делает это с помощью метафор, которые бьют не в глаз, а прямиком в диафрагму — так, что перехватывает дыхание.

Смотрите, как начинается колдовство. Есенину снится «поле, луга и лес, / Принакрытые сереньким ситцем / Этих северных бедных небес». Обратите внимание: небо у него — это не купол, не свод, не бескрайний океан. Это «ситец». Метафора, от которой пахнет потом и крестьянским бытом. Ситец — дешевая материя, из которой шили будничные рубахи. Этим эпитетом Есенин приравнивает небо к домашней утвари. Но это только первый слой. Вторая часть метафоры — глагол «принакрытые». Небо не парит величественно, а именно накрывает землю, как баба накрывает стол скатертью или как мать укрывает ребенка ветхим одеяльцем. В этой метафоре нет ни грамма пафоса, зато есть бездна нежности. Небо здесь — не символ божественной гармонии, а часть родного, обветшалого, но такого теплого мира.

Далее метафоры становятся все смелее и отчаяннее. Журавли у Есенина курлыкают «в тощие дали». Метафора «тощие дали» — это оксюморон, спрессованный до боли. Даль не может быть тощей, у нее нет веса и объема. Но у Есенина может. Даль тощая, потому что она голодная, как и сама жизнь в этих краях. Это метафора пространства, которое не кормит, а только провожает взглядом. Журавли летят в никуда, в пустоту, в «тощие дали» — и этот образ эхом отзывается в судьбе самого поэта, уехавшего, но так и не нашедшего жирных, сытых земель.

И тут же — вторая метафорическая вспышка: журавли «сытных хлебов не видали». Хлеба — это не просто зерно. Это жизнь, достаток, благополучие. Метафора «сытные хлеба» работает как антитеза всему стихотворению. Есенин не был поэтом «сытных хлебов». Он был поэтом «берез да цвети», ракитника «кривого и безлистого». Он сознательно лишает свой мир сытости, потому что голод здесь — синоним искренности.

Кульминация метафорического ряда наступает в предпоследней строфе. «И под этим дешевеньким ситцем / Ты мила мне, родимая выть». Здесь ситец возвращается, обрастая новыми смыслами. «Дешевенький ситец» — это метафора всей российской бедности, неустроенности, вторичности. Уменьшительный суффикс здесь не пренебрежение, а высшая степень нежности. Мы же называем любимых «зайками» и «солнышками» — вот и Есенин называет родину «дешевенькой». Потому что дорогое — не всегда мило, а милое — никогда не измеряется ценой.

И наконец, «родимая выть». Выть — это участок пашни, доля, надел. Есенин мог бы сказать «земля», «сторона», «отчизна». Но он говорит «выть». Это метафора возвращения в утробу. Выть — это то, что пахали деды, что кормило (или не кормило) поколения. Это не абстрактная Родина с большой буквы, а конкретный кусок земли, к которому прикипаешь сердцем.

Самое поразительное, что центральная метафора стихотворения — это само время. «Отзвучавшие в сумрак года». Время здесь — это звук, который угас. Годы «отзвучали» — метафора, которая превращает жизнь в музыку, сыгранную когда-то давно в пустом зале. Сумрак поглотил этот звук, но тишина, оставшаяся после него, звенит до сих пор.

Есенин не придумывает метафоры — он их проживает. Его небо — ситцевое, дали — тощие, хлеба — несытые. Но из этого рваного, голодного, нищего материала он ткет полотно такой красоты, что никакие «златые купола» и рядом не стояли. Потому что метафора у Есенина — это всегда диагноз. Диагноз любви, от которой нельзя вылечиться, как нельзя перестать дышать.