Лирический герой в стихотворении «Смерть поэта» (М.Ю. Лермонтов)

(553 слова) Когда читаешь «Смерть поэта», ловишь себя на странном ощущении: а кто, собственно, говорит? Голос звучит властно, категорично, словно с амвона или с баррикады. Но при этом мы понимаем: это не Лермонтов в чистом виде, а некая роль, которую он на себя примерил. И эта роль оказалась настолько велика, что сам автор в ней почти растворился.

Лирический герой «Смерти поэта» — фигура сложносоставная. Он начинает как проситель, почти челобитчик. Эпиграф из Ротру задает тон: «Отмщенье, государь, отмщенье! Паду к ногам твоим». Казалось бы, перед нами верноподданный, апеллирующий к монаршей справедливости. Но уже через несколько строк этот проситель превращается в судью, который не просит, а требует.

Смотрите, как ловко происходит подмена. Сначала герой говорит о царе: «Будь справедлив и накажи убийцу». Но дальше, описывая смерть Пушкина, он вдруг осознает, что справедливости от «земных владык» ждать бесполезно. И тогда рождаются те самые бессмертные строки: «А вы, надменные потомки…». Лирический герой сбрасывает маску просителя и предстает в своем истинном обличье — обличителя.

Интересно, что герой этот не всеведущ. Он не Бог, он такой же человек, как и мы, только с обостренным чувством правды. Он признается в своей уязвимости: «Не вынесла душа поэта…». Но чья душа? Пушкина? Или его собственная, наблюдающая эту травлю? Это слияние — главный художественный трюк Лермонтова. Лирический герой настолько идентифицирует себя с погибшим поэтом, что их интонации начинают звучать в унисон. Мы уже не понимаем, где кончается скорбь по Пушкину и начинается автопортрет самого Лермонтова.

Обратите внимание на риторику. Герой постоянно использует местоимения «мы», «наша слава», «наш поэт». Он говорит не от себя лично, а от лица нации. «Не мог щадить он нашей славы» — это уже не частное мнение, а коллективный голос России, оскорбленной в своем лучшем сыне. И в этом смысле лирический герой «Смерти поэта» — первый в русской литературе случай, когда поэт берет на себя смелость говорить за всех, не спрашивая разрешения.

И тогда герой совершает гениальный риторический ход — он апеллирует к инстанции, перед которой бессильны и «надменные потомки», и сам император. «Но есть и божий суд, наперсники разврата!». Здесь лирический герой из публициста превращается в пророка. Он уже не свидетель, а глашатай высшей правды. Он знает то, чего не знают другие: что «черная кровь» палачей не смоет «праведной крови» поэта.

Кстати, о «праведной крови». Это слово «праведный» выдает в лирическом герое человека глубоко религиозного сознания. Для него Пушкин — не просто поэт, а мученик, почти святой. И сам герой выступает в роли агиографа — составителя жития. Он канонизирует Пушкина прямо по ходу стихотворения.

Но самое поразительное в этом герое — его гражданское одиночество. Он один осмелился сказать то, о чем молчали другие. Вспомним: «Восстал он против мнений света один, как прежде… и убит!». Эти строки можно отнести и к Пушкину, и к самому Лермонтову. Лирический герой предвидит собственную судьбу. Он знает, что за правду придется платить, но продолжает говорить.

В финале герой достигает апогея своего пророческого пафоса. «И вы не смоете всей вашей черной кровью поэта праведную кровь!». Это уже не стихи, это заклинание. Герой берет на себя функцию небесного правосудия, объявляя приговор, который не может отменить никто из земных владык.

Так кто же он, этот лирический герой? Свидетеля мало — он слишком активно вмешивается в события. Пророка мало — он слишком человечен в своей боли. Пожалуй, точнее всего будет назвать его Голосом. Голосом совести нации, который в минуту исторического надлома зазвучал на предельной ноте и не сорвался. И этот голос оказался важнее, чем все голоса «надменных потомков», вместе взятые.