Художественное мастерство писателя в романе «Мадам Бовари»

Роман «Мадам Бовари» Флобера — это триумфальное выступление для своего времени, нечто среднее между вызовом и боевым кличем, брошенным серьёзным писателям с тех пор той строгостью, которую автор вложил в это произведение. Скандальная известность мастерства, задействованного здесь, проявляется вне всяких сомнений. Но скандальность — еще не все. Красота и изобретательность языка и образов достойны восхищения.

Как бы много ни терялось при переводе, такие отрывки, как следующий, говорят сами за себя, достигая тех изящнейших высот, о которых только можно мечтать:

«Свет дня проникал через трубу, ложась бархатистым блеском на сажу в камине и окрашивая холодный пепел в голубоватый оттенок…»

«Её воля подобна вуали на её чепце, прикреплённой одной тесёмкой и трепещущей от любого дуновения ветерка. Всегда есть желание, которое толкает вперёд, и условность, которая сдерживает».

Тем не менее, негатив Флобера по отношению к своим персонажам — от язвительных колкостей сбоку до прямого и неловкого пронзания — поражает читателя на протяжении всей истории. Необоснованные уколы появляются рано: Шарль с самого начала «приобретал скорбное выражение, которое делало его почти интересным», обрамляя человека как уже занудного, прежде чем его тесть Роо думает о нём как «довольно хлипком мальчике, конечно, не совсем том зяте, которого он мог бы пожелать». Тот же самый негатив щедро разбросан по всей книге, становясь особенно жестоким в финале, где Эмма мертва. Флобер считает уместным показать скорбящего Шарля «тупо уставившимся на каменный пол», за чем следует короткое, унылое последнее появление жизни человека, пытающегося искупить опрометчивые поступки жены, заканчивающееся смертью и последующим вскрытием, где коронер участвует в метафоре, до боли прямолинейной, когда он «вскрывает тело, но не находит ничего». Такое отношение к героям объяснимо депрессивным состоянием писателя.

Флобер заявлял, что «был бы «совершенно разочарован в жизни», если бы не был занят романом».

Эта неудовлетворённость проявляется в «Бовари». Флобер никогда не упускает шанс воплотить громогласного и массивного патриарха, завоёвывающего новую территорию через агрессию в языке и насилие над своими персонажами.

Тем не менее, иногда сырая тоска, задействованная здесь, попадает в достойные цели: привилегированные элиты, которые обрамляют большую часть конфликта и мотивации в мире Эммы и Шарля, получают множество попаданий в яблочко; социальная динамика на вечеринке привилегированных особ изображена техникой, которая просто захватывает дух:

«Их небрежные взгляды отражали безмятежность страстей, ежедневно удовлетворяемых; за их мягкостью манер можно было различить ту особенную жестокость, внушаемую господством в не слишком обременительных занятиях, которые упражняют силу и льстят тщеславию — обращение с породистыми лошадьми и преследование распутниц».

Ни один член его труппы не в безопасности от превращения в пепел в окружающем населении Тоста, где Шарль и Эмма Бовари поселяются после сверхскоростного знакомства, устройства и согласия на брак — всё с номинальным участием Эммы. Для автора это место, которое является ничем без какого-либо недостатка, выведенного на свет. Его описания прямо-таки радостны, слишком готовы выставить напоказ одну неадекватность и один плохой выбор за другим, исследуя повторяющиеся падения каждого персонажа, не сдерживая жестокости, когда каждый валится, как костяшка домино, чтобы придать импульс новым коллапсам людей, которых Флобер счастлив пинать и перешагивать.

Дети аптекаря Оме без какой-либо причины — «чумазые маленькие оборвыши, плохо воспитанные и несколько вялые, как их мать».

Ипполит и гангрена, возникшая в результате ошибочного лечения Шарля, становятся объектом насмешек всех вокруг него.

О женщинах в целом: «их нервная система гораздо чувствительнее нашей».

Неудивительно, что расизм проявляется сильно: персонажи жалуются на «небрежность рабов» в выполнении обязанностей, к которым они принуждены с рождения.

Срок выплаты долга смягчается словами: «Не к спеху. В любое время подойдёт. Мы не евреи».

Понятно: любое настроение в духе «о, это просто так было в то время» упускает из виду, что именно те, кто были достаточно храбры и нравственны, чтобы противостоять уродливому статус-кво, — единственная причина, по которой был достигнут прогресс в направлении равенства. Пренебрежение или защита таких практик — тогда или сейчас — делает обратное. Но, разумеется, контекст необходим, его нужно рассматривать и переворачивать для трезвого понимания времени и работы, которые дали нам это время и эту работу.

Силы Флобера очевидны, но когда его фокус остаётся на этом монотонном унижении персонажей снова и снова, указании на недостатки и показе того, как они творят ужасные вещи друг с другом — что ж. Конечно, никто из художников ничем не связан, тем более необходимостью любить персонажей, о которых они пишут. Действительно, худшие люди, события и темы заслуживают как можно большего внимания по соображениям справедливости. Но читать, как кто-то проклинает, колотит и мечет грязь с такой страстью и злобой — значит испытывать терпение на прочность. Столь болезненный текст порождает вопросы о том, какую боль Флобер сдерживал в себе и продолжал сеять то же самое. Наиболее показательным и, возможно, наиболее впечатляющим является установление пустого, бесполезного стандарта в следующем:

«…Оме скрыл своё волнение как мужчина».

Клише пронизывало и продолжает пронизывать наш мир с тонкостью напалма и выставляется Флобером как нечто само собой разумеющееся, чем оно, очевидно, не является. Вставленное в эту основополагающую точку в художественной литературе и культуре в целом, воображение отшатывается от воздействия, которое принесло это одно предложение; квота ущерба, сжатая в шести словах, словно индексная окаменелость эпохи, всё ещё с нами; происхождение, безусловно, достойное того, чтобы его поднести к свету, увидеть в нём выбор трусости над подлинностью и поступить иначе.

Борясь с этим настроением, мы видим другое семя, которое прорастает гораздо более здоровыми и сильными корнями и плодами в противоположном направлении в следующем:

«Жёлтые обои за ней (Эммой) придавали ей своего рода золотой фон, и её непокрытая голова отражалась в зеркале с белой линией пробора посередине и кончиками ушей, выглядывающими из-под кос её волос».

Затем, через несколько строк:

«— Если бы вы только знали, — сказала она, поднимая свои прекрасные глаза к потолку, когда навернулась слеза, — если бы вы только знали, какие сны я видела…»

Это очень пронзительное сопряжение образов и подтекста создает базовую линию подавления нереализованных мечтаний. Хотя кажется, что ценности Эммы, поставленные на общественное положение и имущество, имеют такой вес и размер, что выбрать что-либо ещё не представляется возможным, в ее мировоззрении есть трение, без сомнения, желание найти что-то более значимое или интересное. Но на практике любые амбиции Эммы направляются на мужчин вокруг неё или на тоску по материальному богатству. И все же вспомним: после финансового краха Эмма бросает свою последнюю монету обездоленному «бродяге» без глаз; Флобер говорит нам, что это «было всё её богатство; казалось славным вот так его швырнуть» — облегчение, бремя, оставленное отвержением финансовых тягот, которые обрамляют большинство давлений в мире романа. Но сцена и действие движутся слишком быстро, чтобы дать этому элементу воздух, чтобы дышать, не говоря уже о том, чтобы расти. Сцена размывается тем, как Оме кричит свои советы вслед человеку — это его собственная попытка помощи, возможно, многообещающая, возможно, засеянная пожертвованием Эммы, хотелось бы надеяться. Сцена снова продолжается новыми уколами в сторону Эммы: «страсть к наживе, текущая в её крестьянской крови», что поднимает вопрос: противостоит ли это любому другому классу в мире «Бовари»? Разве рабовладельческая знать выше зависимости от наживы? Или землевладельцы? Фермеры и священнослужители? Нажива — это оазис для всех в рамках, созданных Флобером, но в которых он сам не жил, никогда не нуждаясь в деньгах, но слишком готовый осуждать любого, кому действительно приходилось заботиться о благополучии.

Так обстоит дело в романе «Мадам Бовари», с составом персонажей, обречённым быть инструментом для ударов вниз, избиваемым снова и снова тонкой техникой. Но утомительно, когда его создатель не позволяет игре быть чем-то иным, кроме сосуда для дротиков, которые он бросает в мишени.