Краткое содержание романа «Искра жизни» (Эрих Мария Ремарк)

Краткий пересказ романа Эриха Марии Ремарка «Искра жизни» по главам (с подробностями и цитатами) поможет Вам освежить в памяти основные события произведения, вспомнить главных героев и то, как развивались отношения между ними. А также Многомудрый Литрекон напоминает, что сюжет в сокращении может помочь при подборе аргументов для экзаменационного сочинения и в выполнении других заданий. Приятного просвещения!

Глава I

Действие ведется от лица заключенного под номером Пятьсот девять. Концлагерь Меллерн, в котором нет газовых камер — повод для гордости, потому что заключенные «умирают естественной смертью». Наличие крематория это не отменяло. Пусто, лишь на башнях охранники с пулеметами и распятые на крестах четверо заключенных, чьи ноги не касаются земли. В них кочегары ради забавы кидают уголь. Шарфюрер Бройер сидит в плетеном кресле и пьет кофе. Только что он задушил двух евреев.

Пятьсот девятый лежит на солнце, через полчаса ему нужно будет вернуться в барак и отдать одолженные вещи другим ветеранам лагеря, пережившим зиму. Каждый из них должен хоть немного побыть на свежем воздухе. Через десять минут Пятьсот девятый пополз в барак, ощущая сильную усталость и животное чувство голода. В этот момент завыли сирены и началась бомбежка.

Город всюду горел. Пятьсот девятый видел только дым и огонь. Заключенный продолжил свой путь к бараку.

Глава II

Барак, в котором жил Пятьсот девятый, числился под номером двадцать два, в нем было два крыла. В «ветеранском» (так называли тех, кто долгое время уже провел в лагере) углу жило сто тридцать четыре скелета, хотя площадь была рассчитана на сорок человек. Старостой крыла секции был Эфраим Бергер, в прошлом врач, что было очень кстати, поскольку в госпиталь из Малого лагеря никого не брали. Он помогал заключенным, некоторым спасал жизнь. Одним из самых «полезных» жителей барака был Лео Лебенталь, поскольку он имел связь с черным рынком в лагере. Он торговал честно, для него было важно сделать оборот, а не запастись для себя. Ему это помогало выжить.

В бараке новость о бомбардировке восприняли безразлично. Вошел Бергер. Умирающий заключенный по фамилии Ломан подозвал Пятьсот девятого и сказал, чтобы тот вырвал у него золотую коронку и обменял на еду. Просьба Ломана слишком опасна,поскольку эсесовцы вешают за подобные поступки. Врач сообщил умирающему, что они выполняет его просьбу и скоро война закончится.

Глава III

Оберштурмбанфюрер Нойбауэр спешил домой. После бомбежки никто из дома не отвечал на телефонные звонки. Город пострадал от взрывов. Приехав домой, он обнаружил жену и дочь в целости и сохранности в погребе. Зельма, супруга оберштурмбанфюрера, впала в панику, но после разговора с мужем успокоилась и отправилась готовить ужин.

Нойбауэр из дома вернулся на службу. Далее следует разговор между немецкими военнослужащими. Группенфюрер Дитц спрашивает у остальных, действительно ли они хотят перевезти семьи из города. Получив опровержение слухов, Дитц отпустил служащих.

В своем доме Нойбауэр особенно гордился садом, за которым следило несколько русских заключенных из лагеря. Они обрабатывали грядки со спаржей и земляникой, которые посыпали пеплом из крематория. Нойбауэр смотрел на сад и размышлял о своей жизни до прихода к власти НСДАП. Он тогда работал секретарем и получал 200 марок, поэтому снова начать вести такую жизнь ему не хотелось.

Глава IV

Рабочие Большого лагеря выстроились на плацу для переклички. Одна бомба угодила в медеплаввительный завод, там были погибшие и раненые. Останки (руки, ноги, головы) заключенных приносили для счета. Раненые обходились без бинтов, а те, у кого были вспороты животы, придерживались руками собственные внутренние органы.

Начальник лагеря, эсэсовец Вебер, сидел на стуле и следил за перекличкой. Из-за налета вышла сумятица и недоставало двух человек. Вебер отдал приказ провести поименную перекличку, что озлобило эсэсовцев, поскольку такое занятие стоило одного-двух часов их собственного свободного времени. Они без разбора прибегали к насилию. Раненые истекали кровью, а заключенные без увечий стояли рядом с ними по команде «смирно» и никак не могли помочь товарищам. Такая ситуация произошла с Гольдштейном и Шеллером. Первый ценой жизни пытался перевязать оторванную ногу второму.

Перекличка окончилась. Вебер отдал приказ «поупражняться в географии» — узники начали прыгать, а затем бросаться наземь, ползать и вскакивать. Спустя четверть часа Вебер дал отбой. Многие не могли уже подняться. Начальник лагеря приказал всем петь, что вызвало общее замешательство.

Узники унесли с собой в бараки раненых и мертвых. Среди них был и Шеллер, который при транспортировке был уже в забытьи.

Глава V

В бараке Малого лагеря умирает Ломан. Он уже несколько дней не встаёт с нар, страдая от дизентерии и истощения. Перед смертью он просит Пятьсот девятого и Бергера вырвать у него золотую коронку, чтобы она не досталась эсэсовцам.

Ломан объясняет, что коронка — единственная ценность, которая у него осталась. Он не хочет, чтобы нацисты забрали её после его смерти (в лагере золотые зубы вырывают у трупов и сдают государству).

«Выньте её… Она не должна им достаться… Они не заслужили её…»

Бергер, бывший врач, понимает, что вырвать зуб без инструментов почти невозможно. Но Ломан настаивает — он уже сам расшатал его гвоздём. В темноте барака (освещение запрещено) они с Пятьсот девятым пытаются выдернуть зуб. В итоге Ломан умирает, но коронка остаётся у них. Бергер и Пятьсот девятый понимают, что если эсэсовцы обнаружат отсутствие коронки, весь барак ждёт наказание. Они решают подождать, пока тело Ломана окоченеет, чтобы рана выглядела застарелой. Утром труп Ломана выносят на перекличку. Грузовик для мёртвых переполнен — тела складывают друг на друга, как дрова. Рука Ломана болтается из кузова, будто прощаясь.

Глава VI

Пятьсот девятый и Лебенталь решают обменять золотую коронку на еду, но сначала нужно найти того, кто сможет её продать за пределами лагеря. Лебенталь знает, что по четвергам в лагерь приходят проститутки из городского публичного дома «Летучая мышь» — они обслуживают эсэсовцев. Через них можно передать коронку и получить еду.

Ночью Пятьсот девятый подползает к колючей проволоке (рискуя быть застреленным). Через неё он передает деньги одной из девушек — Фритци.

— «Три марки… А у вас что есть?»
— «Хлеб… Картошка…»

Девушки берут деньги, но дают меньше еды, чем рассчитывал Лебенталь. Он возмущён:

«Вот ведь сволочи! За такие деньги должны были добавить колбасы!».

Но выбора нет — голод сильнее гордости. Ветераны делят принесённое: 11 человек получают по куску хлеба и картофелине. Ломану уже ничего не нужно — его порция достаётся другим.

Пятьсот девятый договаривается, что девушки принесут ещё еды, когда вернутся из казарм. Он готов отдать последние деньги — теперь у них есть золотая коронка, и это шанс выжить.

Глава VII

После двух суток в бункере, где они находились на грани жизни и смерти,

Пятьсот девятый и Бухер были вытащены наружу. Их бросили у крематория, но никто не решался помочь — прикоснуться к ним означало рисковать собственной жизнью. Эсэсовцы сначала решили, что они мертвы, но обнаружили слабые признаки жизни. По приказу комендатуры их отправили в Малый лагерь.

Глава IX

Город снова бомбили. Сирены завыли вечером, и вскоре небо превратилось в ад. Нойбауэр стоял среди развалин своей газеты «Меллерн цайтунг». «Сто тысяч марок… сгорели», — думал он, глядя, как плавится оборудование, а рулоны бумаги вспыхивают в небе. Его табачная лавка тоже обратилась в пепел — ещё тридцать-сорок тысяч марок коту под хвост. «Всё обещают компенсацию после победы… но когда она будет?»

Сомнения, которых он раньше избегал, теперь навалились на него. «Неужели войну не выиграть?» Он тут же отогнал эту мысль — «Фюрер найдёт выход… должно быть чудо…»

Дома его ждала жена в слезах.
— «Я не хочу сгореть!» — кричала она. — «Пусти нас в лагерь! Ты же там в безопасности!»

Нойбауэр отмахивался: «Что скажут в партии? Все остаются в городе!»

— «Мне плевать!» — визжала Зельма. — «Ты думаешь только о себе!»

Он вспомнил, сколько денег вбухал в её наряды — «Парижские платья, бельгийские кружева, меха из Варшавы!» — но сейчас это не имело значения.

«Она даже не спросила про сто тридцать тысяч…»

В конце концов, поддавшись на уговоры дочери, он сдался: «Ладно, приезжайте».

В саду двое русских пленных копали землю. Нойбауэр, ещё кипя от злости, набросился на них:

— «Чего уставились, большевистская сволочь?!»

Один из них молча смотрел на него. Нойбауэр ударил его в живот, а когда тот

упал, ударил ещё раз — рукояткой револьвера по лицу. Русский не поднялся. «Я мог бы его пристрелить…» — подумал Нойбауэр, но вдруг почувствовал странный страх. «Почему я дрожу?»

По дороге в партийное бюро шофёр Альфред сообщил, что его мать погибла при бомбёжке.

— «Сволочи!» — процедил Нойбауэр.
— «Мы тоже бомбили… Варшаву, Роттердам…» — тихо сказал Альфред.
Нойбауэр вздрогнул. «Что за чёртов день?! Сначала Зельма, теперь шофёр!»
— «Это другое!» — закричал он. — «То была военная необходимость! А они — преступники! Мы отомстим! Секретным оружием!». Но слова звучали пусто.

Тем временем в Малом лагере пятьсот девятый. и другие «ветераны» ждали Левинского — связного из Большого лагеря.
— «Нас могут начать вывозить… в лагеря смерти», — шепнул Левинский. — «Нам нужно место, где можно прятать людей. У вас тут редко бывают проверки». Пятьсот девятый кивнул: «Нас не считают за людей… но мы ещё можем помочь». Левинский пообещал поделиться едой, а они в ответ — укрывать беглецов. Бергер, работавший в крематории, мог быть связным.

Когда Левинский ушёл, Пятьсот девятый раздал крохи хлеба своим. «Теперь мы не одни», — подумал он.
Внизу горел город, но впервые за долгое время у них появилась надежда.

Глава X

Нойбауэр сидел в кабинете, разглядывая очередное «резиновое» предписание из Берлина — формально безобидное, но с прозрачным подтекстом: «Составьте список политических заключённых».

— «Дитц хочет, чтобы мы сами решили, кого ликвидировать», — понял он. — «Но письменного приказа нет — значит, отвечать будем мы».

Вебер вошёл, отказался от сигары (курил только сигареты из золотого портсигара, украденного у еврейского адвоката в 1933-м). Нойбауэр показал бумагу:

— «Сколько у нас «опасных» политзаключённых?»
— «Половина лагеря — красные уголки. Но настоящих коммунистов — единицы», — ответил Вебер, делая вид, что не понимает намёка.

Нойбауэр раздражённо уточнил: «Нам нужны цифры для отчёта. Можно «подправить» списки… и отметить умерших задним числом».

— «Безусловно», — кивнул Вебер.

Они договорились: убивать тихо, без лишнего шума. Нойбауэр, чтобы смягчить грядущую бойню, приказал увеличить время работы лагерного оркестра — «для поднятия духа».

Тем временем колонна измождённых узников возвращалась с расчистки развалин завода. Среди них — Левинский, Вернер и Гольдштейн (с больным сердцем, едва волочивший ноги).

— «Детали револьвера спрятаны в груде мусора», — шёпотом сообщил Вернер. — «Рабочие подбрасывают нам оружие».

Гольдштейн, задыхаясь, предложил: «Засуньте всё мне под рубашку. Меня не станут обыскивать — я и так полумертвец».

На дороге колонна узников столкнулась с немецкими беженцами — женщинами, стариками, детьми, тащившими чемоданы.

— «Теперь и они бегут…», — прошептал поляк.

Заключённые, словно по команде, выпрямились и зашагали в ногу — не из злорадства, а от внезапного осознания: «Маятник качнулся».

У ворот оркестр играл марш «Фридрих, король». Начальник лагеря приказал обыскать первую группу.

— «Передай патроны Гольдштейну!» — шепнул Вернер.
Гольдштейн искусственно рухнул на землю, закатив глаза и пустив пену изо рта. Эсэсовец пнул его, но решил, что тот умирает, и прошёл мимо.
— «Ты это… разыграл?» — изумился Левинский.
— «Артистизм», — усмехнулся Гольдштейн.

Оружие было спасено.

Глава XI

Новый транспорт с заключёнными прибыл в концлагерь после обеда.

Большинство из полутора тысяч человек едва могли идти, а тех, кто падал от изнеможения, эсэсовцы расстреливали на месте.

Во время регистрации эсэсовцы пытались схитрить, включив в списки уже умерших, но лагерная бюрократия требовала предъявить каждого — живого или мёртвого. У ворот несколько человек окончательно выбились из сил. Когда конвой скомандовал бежать, их бросили, и они остались лежать на дороге, беспомощные, как раненые птицы. Эсэсовцы издевались над ними, сравнивая их ползки с «черепашьими бегами» и делали ставки, кто доползёт до ворот.

Заключённые, слыша выстрелы за спиной, в ужасе пытались ползти. Эсэсовцы стреляли в воздух, пугая их, а затем начали убивать тех, кто не успел добраться. Штейнбреннер и другие охранники смеялись над их мучениями.

После распределения новоприбывших загнали в бараки. Им не дали еды, а воду они пили из луж, пока ветераны лагеря не организовали очередь. Некоторые новички умерли в первую же ночь.

Заключённые из Малого лагеря (включая Пятьсот девятого, Бергера и Агасфера) обсуждали, что эсэсовцы могут расстрелять часть новоприбывших, а если не хватит, то возьмут кого-то из старых узников. Они решили предупредить только нескольких новичков, но в целом оставаться в стороне, чтобы не рисковать собой.

Тем временем в лагере царил хаос: люди умирали от истощения, эсэсовцы издевались, а заключённые цеплялись за жизнь, понимая, что их могут в любой момент отправить на смерть.

Глава XII

Шарфюрер Ниман, бывший мелкий конторский служащий, а теперь жестокий эсэсовец, проводит «отбор» среди новоприбывших узников. Под предлогом выявления больных и слабых он заставляет их бегать по плацу, а тех, кто падает, отправляет в отдельную группу. Некоторые пытаются скрыть свою слабость, но Ниман ловит их на обмане.

Пятьсот девятый, рискуя собой, вытаскивает из шеренги обессилевшего Розена и прячет его в бараке. Это опасный поступок: если бы Ниман заметил, обоих ждала бы жестокая расправа. Ниман наслаждается властью, наблюдая, как узники, задыхаясь, бегают по кругу. Тех, кто падает, грузят на грузовик и увозят — якобы в лазарет, но на самом деле в 46-й блок, откуда никто не возвращается.

Хандке, староста блока, узнаёт, что Пятьсот девятый спрятал Розена, и решает его уничтожить. Он угрожает, что донесёт на него начальству. Пятьсот девятый пытается подкупить Хандке, предлагая сначала 20 марок, потом даже вымышленные швейцарские франки. Но Хандке отказывается — он хочет не денег, а смерти Пятьсот девятого. Пятьсот девятый понимает, что его могут забрать в любой момент. Он сидит в оцепенении, слушая, как Агасфер читает молитву по умершим — словно он уже мёртв. Время тянется мучительно долго.

Проходит больше часа, но никто не приходит. Возможно, Хандке передумал или забыл. Пятьсот девятый остаётся жив, но страх не отпускает его. Пятьсот девятый спрашивает Бергера, смогут ли они когда-нибудь избавиться от этого ужаса. Бергер отвечает, что страх перед смертью — естественен, но лагерный страх, страх постоянной угрозы, останется с ними надолго.

Глава XIII

Бергер, назначенный на работу в крематории, встречает группу из шести политических заключенных, среди которых узнаёт адвоката Моссе и социал-демократа Бреде. Их привели для работы, но вскоре оказывается, что это ловушка — их вешают на крюках в подвале крематория.

Вебер и Штейнбреннер лично проводят казнь. Шульте, молодой эсэсовец, равнодушно наблюдает за повешением, разговаривая о поэзии и музыке. Бергер вынужден вырывать золотые зубы у казнённых, включая Моссе, которого повесили прямо в очках.

Бухер и Рут Голланд сидят у забора, разделяющего мужской и женский лагеря. Они слушают пение дрозда, мечтая о свободе. Внезапно птица садится на колючую проволоку под напряжением и погибает — символ хрупкости надежды.

Хандке продолжает шантажировать Пятьсот девятого, угрожая донести на него за «швейцарские деньги». Тот даёт ему 20 марок, откупаясь на один день.

Левинский передаёт Пятьсот девятому револьвер, который тот прячет под половицами. Впервые за годы у него появляется чувство защиты. Он начинает ненавидеть Хандке не просто как врага, а осознанно, с холодной яростью.

В конце фрагмента Пятьсот девятый неожиданно называет своё настоящее имя — Фридрих Коллер. Это знак того, что он снова начинает чувствовать себя человеком, а не просто номером.

Глава XIV

В лагере умирает узник Аммерс, который внезапно требует исповедь у католического священника. Его товарищи по бараку (в основном евреи) пытаются отговорить его, но он настаивает на своей просьбе. В лагере нет священников, и его желание кажется невыполнимым.

Пятьсот девятый и другие пытаются успокоить Аммерса. Они находят Хельвига, знающего латынь, который имитирует исповедь, чтобы умирающий мог успокоиться. Аммерс перед смертью просит прощения у всех, особенно у Лебенталя.

Параллельно разворачивается другая сцена: узники видят зайца за колючей проволокой и мечтают поймать его, чтобы съесть, но охрана СС отпугивает зверя выстрелами.

В конце главы Пятьсот девятый обсуждает с Бергером угрозу со стороны Хандке, который требует у него деньги. На самом деле денег нет, и Пятьсот девятый просто хочет выиграть время. Бергер предлагает инсценировать его смерть, чтобы спасти от расправы.

Глава XV

Группа заключённых, включая Левинского, Вернера и Гольдштейна, работает на расчистке развалин в городе после бомбёжки. Они впервые видят обычных людей так близко — горничных, торговцев, женщин в дорогих шубах, но между ними и свободными гражданами лежит пропасть.

Неожиданно начинается воздушная тревога. Эсэсовцы прячутся в бункер, оставив узников под открытым небом. Те стоят, ожидая смерти, но бомбы падают на противоположную сторону улицы, разрушая бомбоубежище, где укрылись гражданские. После налёта заключённых заставляют разбирать завалы и спасать тех, кто оказался под обломками.

Среди спасённых — усатый бакалейщик, который в панике умоляет узников: «Помогите, господа!» — словно забыв, кто они. Гольдштейн, измученный работой, падает без сил, иронично замечая:

«Мы освобождаем их, а не они нас».

Тем временем эсэсовец Нойбауэр обнаруживает, что его торговый дом разрушен. В отчаянии он встречает бывшего владельца-еврея Бланка, которого когда-то вынудил продать бизнес за бесценок. Теперь Нойбауэр внезапно начинает заигрывать с ним, намекая, что «хорошо к нему относился» — словно предчувствуя крах режима. Бланк, дрожа от страха, принимает его лицемерие, но после ухода Нойбауэра впервые за годы улыбается.

Глава XVI

Во дворе крематория выстроились семь заключенных с красными значками — все политические узники. Дежурный Дрейер, отсутствовавший три дня, наконец появился, что сорвало первоначальные планы Бергера. Откладывать больше было нельзя. В подвале крематория, где разбирали трупы, царила мрачная атмосфера. Заключенные снимали с мертвецов одежду, сортировали вещи, проверяли зубы на наличие золотых коронок. Вскоре появился Шульте, другой надзиратель, который с равнодушием уткнулся в книгу по этикету, словно вокруг не было ни смерти, ни разложения. Несмотря на вентиляцию, воздух пропитался сладковато-гнилостным трупным запахом.

Между тем напряжение между Бергером и Дрейером достигло предела. Бергер решился на отчаянный шаг — заявил, что один из умерших не внесен в списки. Дрейер сначала не понял, в чем дело, но Бергер настаивал, что нужно исправить запись. «Ты хочешь, чтобы я добавил лишнего мертвеца? Зачем?» — сквозь зубы процедил Дрейер. Бергер отвечал уклончиво, но дал понять, что у него есть компромат — списки пропавших золотых вещей, которые Дрейер, вероятно, присвоил. Надзиратель взорвался: «Ты думаешь, тебе поверят, а не мне?» Бергер оставался спокойным: «Мне нечего терять. А если я исчезну, мои списки попадут к начальству». Дрейер колебался, потому что он был значительно сильнее Бергера и мог легко его убить, но страх разоблачения удерживал его руку.

Тогда Бергер пошел на хитрость. Он сделал вид, что Дрейер заразился от трупов — у того на губе воспалился фурункул. Предложив обработать рану йодом, Бергер отвлек надзирателя от подозрений. Когда Дрейер немного успокоился, Бергер раскрыл свои карты: нужно подменить данные одного умершего, чтобы спасти живого заключенного — Пятьсот девятого. Дрейер сопротивлялся, но Бергер давил. «Тебе выгодно помочь нам». В конце концов Дрейер сдался, но предупредил: «Я ничего не видел. Если что-то пойдет не так — ты один во всем виноват».

Бергер нашел подходящий труп без опознавательных знаков, переодел его в одежду Пятьсот девятого и подбросил в кучу вещей настоящие вещи умершего, чтобы окончательно запутать Дрейера. Когда вернулись другие заключенные, надзиратель начал кричать на Бергера за медлительность — это было его алиби. Вскоре в Малый лагерь прибыл Гольдштейн, связной подполья. Он принес долгожданные новости: русские бомбят Берлин, союзники перешли Рейн, в лагере царит хаос. Эсэсовцы теряют контроль, а заключенные все чаще саботируют приказы.

Флорман прятался в тени бараков. Он знал, что Хандке мог опознать его в лицо, а Вебер в любой момент мог устроить проверку. Лежа ночью у груды трупов, укрываясь от холода в гусарской венгерке, он размышлял о странности своего положения. Официально он был мертв, но продолжал жить под чужим именем, в то время как настоящий Флорман уже превратился в пепел. Его мысли прервал Агасфер, сообщивший, что его овчарка умерла во сне. Даже животные не выдерживали лагеря.

Глава XVII

Железнодорожное сообщение с Западом было прервано на несколько дней из-за авианалётов. Когда движение восстановили, в лагерь Меллерн прибыло несколько товарных вагонов, изначально направлявшихся в лагерь смерти. Однако из-за новых бомбардировок состав простоял сутки, а затем был перенаправлен сюда.

В вагонах были люди со всей Европы — поляки, венгры, румыны, чехи, русские, греки, голландцы, болгары, даже несколько из Люксембурга. Они говорили на разных языках и едва понимали друг друга. Из двух тысяч человек в живых осталось лишь пятьсот. Остальные умерли в пути.

Начальник лагеря Нойбауэр был в ярости:

— Куда нам их девать? Лагерь и так переполнен!
Он возмущался, что его даже не поставили в известность, и жаловался Веберу на «цыганский беспорядок» у ворот. Тот лишь равнодушно пожал плечами.
Нойбауэр позвонил Дитцу, и тот успокоил его:
— Они пробудут здесь только ночь. Никакой регистрации — просто закройте их в одном блоке и поставьте охрану. Завтра их заберут.

Все бараки были переполнены. Вебер предложил согнать их на плац Малого лагеря, а своих узников временно затолкать в бараки.

— Никто из наших не захочет попасть в этот транспорт, — усмехнулся Вебер. — Они будут шарахаться от них, как от чумы.

Толпу загнали на плац. Люди падали от изнеможения, и те, кто ещё мог идти, просто перешагивали через них. Охранники скомандовали:

— Закрыть двери бараков! Кто выйдет — будет расстрелян!

Всю ночь снаружи раздавались стоны, крики, молитвы на непонятных языках. Заключённые в бараках сначала пытались кричать в ответ, но потом сами затыкали друг другу рты:

— Замолчите! Иначе нас всех заберут!

К утру плач стих, но вместо него началось другое — царапанье по стенам. Сотни рук скребли дерево, словно крысы, пытающиеся пролезть внутрь.

На рассвете пришёл приказ строиться для отправки, но люди отказались вставать. Они прижимались к земле, вцепившись в неё. Даже удары дубинок не помогали. Вебер приказал стрелять поверх голов, но и это не подействовало.

— Они не верят ни во что, — сказал Нойбауэр. — Они знают, куда их повезут.
Тогда Вебер предложил хитрость:
— Они не понимают слов, но еду почувствуют.

На плац привезли котёл с кофе. Один из охранников плеснул кипятком на седого старика с окровавленной бородой. Тот облизал губы, почувствовав вкус, и тут же к нему потянулись другие.

— Кофе! Кофе!

Толпа ожила. Люди теперь рвались к котлу, толкаясь, царапаясь, пытаясь зачерпнуть хоть немного.

— Теперь ведите котёл к воротам! — скомандовал Вебер.

Голод сделал своё дело. Толпа, ещё недавно неподвижная, теперь покорно потянулась за едой. Охранники легко выстроили их в колонны и повели прочь. Троим удалось вырваться. Они ворвались в барак, умоляя спрятать их. Но Вебер быстро нашёл их. Староста блока соврал, что замок сломан. Вебер приказал починить его и ушёл, забрав беглецов.

Пятьсот человек увели. На плацу остались лишь лужи крови, экскременты и несколько трупов. Лагерь вернулся к своему обычному ужасу, но эта ночь навсегда осталась в памяти тех, кто её пережил.

Глава XVIII

Утром густой туман окутал концлагерь, скрыв сторожевые вышки и колючую проволоку. Вскоре завыли сирены, и началась бомбардировка. Сначала взрывы казались далекими и неопасными, но затем их сила резко возросла. Барак No22 заходил ходуном. Возникла паника: люди кричали, падали с нар, сползали на пол, запутываясь в хаосе тел. Казалось, все происходило в зловещей тишине, заглушенной грохотом бомб.

Ветераны Бергер и Левинский пытались успокоить людей, призывая лечь на пол и не выбегать, опасаясь пулеметного огня охранников. Однако после третьего мощного взрыва пулеметы замолкли – эсэсовцы спешно покинули вышки. Левинский сообщил Бергеру, что во время неразберихи подпольщики убили особенно жестоких эсэсовцев, включая старосту блока Хандке. Они также успели забрать его вещи, в том числе компрометирующую бумагу, выданную Пятисот девятому.

Туман рассеялся, открыв картину разрушений. Повреждены были склад оружия, продовольственный склад, часть казармы СС и крематорий. Левинский передал Бергеру тяжелый пакет с оружием, украденный со взломанного бомбой склада. Подпольщикам удалось унести, что смогли, и спрятать добычу до возвращения эсэсовцев, которые в панике начали беспорядочную стрельбу, опасаясь побегов. Стало известно о гибели 27 заключенных (многие в бараке No1) и 10 эсэсовцев (включая убитых подпольщиками). Из-за разрушенного склада ужин не выдали, усиливая голод. Вечером у Бергера открылось сильное желудочное кровотечение.

Левинский, разговаривая с Пятисот девятым, раскрыл планы подполья: они ожидали освобождения или взятия лагеря силами заключенных примерно через две недели. Уже формировалось будущее лагерное руководство (где доминировали коммунисты, как Левинский). Левинский предложил Пятисот девятому присоединиться к их группе.

Ночью разразилась гроза. Пятисот девятый, пряча добытое оружие от дождя, размышлял о хрупкости надежды, о неопределенности и трудностях жизни после лагеря, Он ощущал контраст между зловонием лагеря и запахами весны, пробивающимся сквозь него, и понимал, что для многих возвращение к нормальной жизни будет трудным.

Глава XIX

Зельма Нойбауэр пытается убедить мужа Бруно действовать. Она настаивает, что нужно срочно продать все имущество. В доказательство она показывает ему спрятанную шкатулку с золотыми портсигарами, бриллиантовыми клипсами, рубиновыми брошами и кольцами, купленными тайно. Она прямо говорит о необходимости бежать, намекая на судьбу тех, кого нацисты уничтожили при приходе к власти.

Нойбауэр возмущен. Он обвиняет жену в паникерстве, «карканье» и даже в «еврейской» расчетливости. Он отвергает идею бегства Нойбауэр верит в «честное поражение» и корректное обращение со стороны англичан и американцев («демократов»), считая, что русские — это другое дело. Под давлением он лишь соглашается подумать о временной переписи имущества на дочь Фрейю, но без реального намерения это сделать. Зельма, видя его слепоту и трусость, смиряется внешне, но внутри презирает его наивную веру в оправдания «приказом» и «доказательствами». Провожая мужа, она с горечью вспоминает еврея, вовремя уехавшего в Америку, и понимает, что их шанс упущен.

Тем временем в концлагере происходит неожиданная встреча. К группе заключенных (Пятисот девятому, Бергеру, Левинскому, Гольдштейну) в темноте присоединяется человек. Его аналитичная речь о будущем Германии после краха нацизма выдает в нем Вернера — старого знакомого Пятисот девятого «до лагеря», считавшегося погибшим. Они узнают друг друга. Вернер, скрывающийся от эсэсовцев, прочесывающих лагерь, просит приюта на несколько дней в 22-м бараке, обещая организовать дополнительную еду через связных.

Среди заключенных (Бухер, Агасфер, Мейергоф, Розен, Лебенталь, Зульцбахер) разгорается спор о будущем. Мейергоф, недавно избежавший крематория и словно пробудившийся от многолетнего страха, яростно требует мести за все содеянное. Розен, охваченный ужасом, кричит, что хочет только одного — вырваться отсюда, ему не до мести. Бергер призывает к спокойствию, говоря, что истина откроется позже. Агасфер рассуждает о бесконечности мести и ее бесполезности, проводя жуткую параллель между вытаскиванием людей на транспорты и вытаскиванием животных на чикагской скотобойне, где он был когда-то. Этот рассказ о его прошлой жизни в Америке и возвращении в Европу шокирует Лебенталя. Напряжение нарастает вместе с надвигающейся грозой и тревожными слухами о подготовке нового транспорта для отправки заключенных, возможно, самых слабых. Пятисот девятый пытается успокоить товарищей, напоминая, что подполье (Левинский, Вернер) постарается помочь, если придет приказ. Розен боится.

Глава XX

После ночной грозы наступил серый день. Бухер и Лебенталь спорят о погоде, но разговор прерывается, когда Пятисот девятый, прислушавшись к далекому грохоту, замирает. Он говорит, что это не гром, а артиллерийская канонада. Новость мгновенно меняет атмосферу. Розен плачет, Бухер с волнением спрашивает о расстоянии до фронта (50-60 км), а Гольдштейн, услышав это, улыбается, попытается заплясать от радости и падает замертво – сердце не выдержало. Бергер констатирует смерть.

Ветер усиливает гул орудий, лагерь охватывает лихорадочное беспокойство. Заключенных увели на работу в старый город, убирать руины вокруг рыночной площади. Работая, узники ощущают знакомый сладковато-гнилостный запах разложения. Под обломками они находят трупы эсэсовцев. Впервые они оттаскивают тела своих мучителей, испытывая странное смешение ненависти и удовлетворения. Затем находят тело обергруппенфюрера Дитца с переломанной шеей. Его кладут на старинную резную дверь с изображением спасения младенца Моисея.

Слухи в лагере множатся: то эсэсовцы бегут, то их больше, то американские танки уже в городе, то его будут защищать. Появляется новый староста блока – политический заключенный, коммунист. Вернер (скрывающийся в бараке) и Пятисот девятый спорят о будущем. Вернер уверен, что после краха нацизма власть возьмут коммунисты и призывает Пятисот девятого присоединиться. Тот отказывается, предвидя, что новая тоталитарная власть объявит его врагом и посадит или расстреляет. Он напоминает Вернеру, как нацисты пытали его самого, оправдываясь «необходимостью», и видит ту же логику у коммунистов. Вернер признает возможность репрессий, но считает их «обороной» и временной необходимостью. Спор прерывает слух о возможной бомбардировке лагеря завтра утром.

Бухер, глядя на целый белый домик на холме (его талисман), говорит Рут, что скоро они выйдут на свободу. Рут спрашивает: «Куда?». Он рисует картины возвращения в Мюнстер, в их отнятый дом. Рут внезапно признается в страшном: ее

оставили в живых в 17 лет не из милости, а для «удовольствия» солдат, включая украинцев, сражавшихся на стороне немцев. Это ее изуродовало внешне (седина, выпавшие зубы). Бухер потрясен. Он пытается убедить ее (и себя), что насилие не делает ее виновной, что они все были унижены, но внутреннее достоинство осталось. Он цитирует Бергера и Пятисот девятого: «Ложно то, что не воспринято внутренне». Рут сомневается, что сможет забыть это на свободе. Бухер настаивает на надежде: «Давай подождем, пока выйдем отсюда, ощутив этот миг до того, как нас охватит отчаяние?» Рут, видя его веру, соглашается ждать, но уходит, неся тяжесть пережитого. Бухер чувствует ярость и беспомощность. Яркий свет неба кажется ему мучительным.

Глава XXI

Оберштурмбаннфюрер Нойбауэр, потрясенный, перечитывает письмо от жены Зельмы. Она сбежала, забрав дочь Фрейю и все ценности. Нойбауэр чувствует себя обманутым и брошенным в критический момент. Его охватывает ярость и отчаяние. Он пытается заглушить страх и унижение можжевеловой водкой и пивом, размышляя о том, что упустил шансы на личное счастье, оставаясь «верным» мужем, и завидуя тем, кто жил в свое удовольствие. Мысль о бегстве кажется ему позорной. Единственное утешение он находит в своем саду, но и здесь его настигает нарастающий гул артиллерии, вызывая новый виток страха. Он понимает, что бежать некуда.

В отчаянии Нойбауэр приезжает в лагерь. В кабинете Вебера он пытается казаться спокойным, обсуждая с начальником лагеря перспективы на случай прихода врага. Вебер уверен, что всегда найдет место, возможно, в полиции под чужим именем или даже среди коммунистов. Его циничная уверенность ненадолго заражает Нойбауэра, но мысль о семье снова повергает в уныние. Он решает сделать обход Малого лагеря, предупрежденные заключенные прячут Пятисот девятого и большую часть оружия. Новый староста блока, коммунист, в панике пытается выгнать всех, даже лежачих, на построение. Его останавливает группа ветеранов, намекая на тайный лагерный суд и напоминая, что Хандке был убит не во время бомбежки, а руками подполья. Угроза подействовала – староста отступает.

Во время обхода Нойбауэр, шокированный видом изможденных узников, внезапно изображает заботливого начальника. Он издает абсурдные приказы: выдать свежее белье (ссылаясь на несуществующие запасы из Бельзена), раздать хлорную известь для дезинфекции, обеспечить «максимальную чистоту». Его охватывает «вдохновение» садовода: он требует немедленно посадить кустарники и разбить клумбы, распоряжается, чтобы лагерный оркестр иногда играл для обитателей Малого лагеря. Заключенные механически отвечают «Так точно», а двое падают в обморок, но Нойбауэр, привыкший к отсутствию критики, воспринимает это как доказательство своей «гуманности» и уезжает, чуть успокоенный собственным спектаклем.

Глава XXII

Вечером в лагерь не привезли ужин. Это был прямой приказ Вебера, мстившего Нойбауэру. Отчаяние охватило Малый лагерь. Иронию ситуации подчеркивал лагерный оркестр, игравший по приказу Нойбауэра вальс «Розы с юга».

Группа ветеранов сидела снаружи, тесно прижавшись друг к другу для тепла. Левинский принес украденные крохи — по полгорбушки хлеба и морковке на человека. Чтобы отвлечься от голода, они говорили о будущем после освобождения: Лебенталь мечтал открыть магазин пальто или продовольствия, Бергер — стать аптекарем, Розен размышлял о жене. Разговор омрачила страшная новость от Левинского: поступил приказ о подготовке транспорта на 2000 человек.

транспорт и отменить голод. Вечером, после сытной раздачи еды (картошка и жилы в супе!), произошло невероятное: часовые исчезли со сторожевых вышек. Бухер и Рут впервые открыто разговаривали у колючей проволоки, как у садовой изгороди. Узники, расправив плечи, осмелели и бродили по плацу – призрачная, но победоносная прогулка. Левинский принес весть: в казармах СС паника, Нойбауэр уехал в город, транспорт сорван, американцев ждут через день-два. Ночь наступила необычайно спокойная.

Глава XXIV

Под утро пьяные эсэсовцы учиняют кровавый погром. Они стреляют по баракам, а затем целенаправленно поджигают один с узниками. Вебер отдает приказ стрелять в любого, кто попытается выйти. Заключенные в панике мечутся, многие гибнут у дверей от пулеметных очередей. Барак быстро охватывает пламя, внутри раздаются нечеловеческие крики горящих заживо людей.

Пятьсот девятый, прячась за грудой трупов, становится свидетелем зверства. Видя гибель товарищей и жестокость Вебера, он решается на отчаянный шаг. Достав спрятанный револьвер, он целится в Вебера. Первая попытка выстрелить терпит неудачу – револьвер оказывается на предохранителе. Пятьсот девятый находит в себе силы исправить ошибку. Он снимает предохранитель, тщательно прицеливается и стреляет Веберу в спину. Вебер падает. Пятьсот девятый стреляет еще раз в другого эсэсовца, но патроны кончаются.

Эсэсовцы сначала не понимают, что случилось с Вебером, но услышав выстрелы со стороны трудового лагеря (возможно, приближающиеся американцы), они впадают в панику и бросаются наутек, оставив раненого командира. Пользуясь замешательством, Пятьсот девятый, сам раненый горящим бревном, упавшим с крыши, пытается спасти уцелевших из горящего барака, крича, что эсэсовцы ушли и можно выходить.

Сильно ослабевший и истекающий кровью Пятьсот девятый находит тяжело раненого Вебера, отползшего за ту же груду трупов. Они лежат рядом, смотрят друг другу в глаза. Для Пятьсот девятого это становится высшим духовным испытанием: он должен пережить Вебера. На Вебера падает горящее полено. Пятьсот девятый, движимый не местью, а этой высшей идеей подтверждения правоты своего существования, сознательно не помогает палачу. Он лишь наблюдает, как Вебера заживо сжигает пламя. Убедившись в смерти Вебера (тыкнув ему в глаз), Пятьсот девятый окончательно теряет силы. У него начинается сильное внутреннее кровотечение, и он умирает рядом с телом своего врага.

Пятьсот девятого находит Бухер. Рядом лежит Вебер с двумя пулями в спине. Находят пустой револьвер Пятьсот девятого. Левинский делает вывод: «Значит, Вебера застрелил он». Бухер понимает, что отчаянный поступок Пятьсот девятого отвлек эсэсовцев и дал многим шанс на спасение: «Сгорело семьдесят человек. Если бы не Пятьсот девятый, их было бы больше».

Лагерь пытается организоваться: старосты берут управление, создаются комитеты, налаживается питание, вооруженные узники охраняют входы. Медики, как доктор Бергер, работают до полного изнеможения, помогая обгоревшим. Тела погибших десятками складывают штабелями в крематории. Над лагерем появляются американские самолеты-разведчики. Узники, выстроившись гигантским крестом и размахивая простынями, подают сигнал. Самолеты покачивают крыльями в ответ. В конце на дороге показывается первый американский танк – вестник выстраданного освобождения.