Речь Кабанихи в пьесе «Гроза» (А.Н. Островский)
(375 слов) Речь Кабанихи — это самый точный её портрет. Мы почти не видим её лица, но слышим голос: ровный, назидательный, с металлической ноткой, от которой хочется сжаться. Островский построил характер Марфы Игнатьевны так, что особенности речи Кабанихи говорят о ней больше, чем любые поступки. По её словам видно, чего она хочет, чего боится и отчего так отчаянно держится за «порядок».
Первое, что бросается в глаза, — обилие повелительных глаголов.
«Ломаться-то нечего! Должен исполнять, что мать говорит», «В ноги кланяйся!», «Приказывай жене-то».
Её речь — сплошное указание: где встать, как поклониться, что сказать. Она не спрашивает и не советует, она устанавливает порядок, потому что без этого порядка, по её искреннему убеждению, дом рухнет:
«Тебя не станет бояться, меня и подавно. Какой же это порядок-то в доме будет?»
Страх для неё — не насилие, а строительный материал.
Второе — склонность к назиданию и афоризму. «Нашла место наставления читать», — бросает ей Тихон, и он прав: её монологи — это маленькие проповеди.
«Старый человек на ветер слова не скажет», «Ничего-то не знают, никакого порядка» — так она говорит, опираясь на «старину» как на незыблемый авторитет.
Её фразы звучат как пословицы, потому что она мыслит готовыми формулами. За этими формулами не слышно живого чувства, и в этом её беда: речь, созданная для удержания мира, сама становится стеной между ней и детьми.
Но есть в её языке и другое. Ирония, ядовитая и точная:
«Может быть, ты и любил мать, пока был холостой. До меня ли тебе, у тебя жена молодая…»
Одна фраза — и видно, как ревность прячется под насмешкой. А ещё героиня любит использовать религиозные обороты:
«Ну, я Богу молиться пойду; не мешайте мне».
В них не тепло, а отстранение: молитва становится способом закрыть дверь и оставить всех виноватыми.
И всё же речь Кабанихи по-человечески понятна. Это язык женщины, которая выучила только один способ любить — через приказ, и только один способ защищаться — через упрёк. Её слова хлёстки, но за ними стоит страх остаться ненужной.
«Ханжа, сударь! Нищих оделяет, а домашних заела совсем» — характеристика, данная Кулигиным, жестока, но в ней есть горькая правда: речь Кабанихи щедра на улице и беспощадна дома.
Так голос становится судьбой. Она говорит — и от неё бегут. Она наставляет — и остаётся одна. В этом самая человечная трагедия пьесы: человек, у которого нет другого языка, кроме языка порядка, обречён быть услышанным только в тишине своего опустевшего дома.
